Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

два года сложился понятный протокол действий — уехать, затаиться, что угодно, — а у человека в погонах вообще никаких вариантов, такие новые восьмидесятые, когда утром ты товарищ майор, а вечером уже черт знает кто и непонятно, что делать.

Нагнетать не будем — и на фронте погиб далеко не каждый, и исламистские вылазки, в сущности, мало кого касаются, но не в этом же дело. Та уверенность в завтрашнем дне, которой у обычного человека, наверное, никогда и не было, человека государственного покидает именно сейчас. Кто не верил в государство, тем проще, а у кого на него вся жизнь замыкается — им-то каково. Курская область, волгоградская колония, а если не брать последние новости, то в целом — война и все, что ей сопутствует, да и «Крокус» туда же; раз за разом государство обнаруживает свою несостоятельность, и та привязанность к нему, на которой у государственных людей все держалось, тянет теперь куда-то на дно. Пока, наверное, не сильно, но тянет, и динамика не меняется уже два с половиной года.

Недовольный российской властью человек, наверное, мечтает о падении режима Владимира Путина, и нетрудно объяснить, почему — будет новый 1991 год, будет новая жизнь, в которой будут шансы заново найти себя, принести пользу и обществу, и себе (если уехал — вернуться, как говорят, «первым рейсом») — ну, понятно. Но это все — именно желания того рода, которые, если сбудутся, будет хорошо, а нет — так нет, ты же на самом деле уже как-то свыкся, живешь исходя из того, что государства у тебя нет, все надежды — глубоко формальные на самом деле, необязательные. Никто не вернет твой 2019-й — да не очень-то и хотелось.

А у государственного человека надежд нет. Ему тоже никто не вернет его 2019-й, но это ведь совсем другой 2019-й. В 2019 году росгвардеец разгонял в Москве митинг и ходил довольный, а теперь и митинга нет, и вообще нет той жизни, а завтра что будет? Тот, кого бил росгвардеец, уже пережил свое пепелище, обустроился на нем и будет жить, а росгвардейцу его пепелище только предстоит. Путин тащит страну куда-то в ад, но кого именно он тащит — у человека антипутинских взглядов, как правило, все ниточки, за которые Путин может тянуть, давно оборваны, а у государственного человека не ниточки, цепь. Падение Путина для антипутинского человека — необязательная мечта, а для человека в погонах — вопрос выживания. Путин ведь гробит именно их, именно их жизнь он сейчас ломает, а не тех, кто давно против. Прекрасная Россия будущего с демократическим устройством, открытая для мира, свободная — нет ведь на самом деле никого, для кого она была бы жизненной необходимостью. Свою Россию — и будущего, и настоящего, — на самом деле потеряли прежде всего те, чья жизнь была привязана к государственному интересу, в том числе к коррупции, в том числе к полицейщине, в том числе и к военщине — на парадах и на распилах, но не в могилах и не на фронте. Людей, которые с государством давно распрощались, спасать уже не нужно, это государственным людям пора бы спасаться — Путин ведь их прежде всего погубит, не нас.

26 августа 2024

Если Путин Гитлер, то должен быть и Рудольф Гесс — чтобы прилетел, сел в тюрьму, и на годы вперед гаданий и теорий, что он имел в виду. Наш Гесс летит прямиком из Баку, и тут уж Песков хоть обопровергайся — ну кто поверит, что Путин и Дуров в одно время и в одном месте оказались случайно и разошлись, не соприкоснувшись. Безумию дивного нового мира чего-то такого и не хватало, чтобы привычка к ежедневным шокирующим новостям, которые на самом деле давно никого и никак не шокируют, однажды дала сбой, то есть украинцы под Курском — ну ладно, в Трампа стреляли — вообще забыто, Израиль — я вас умоляю, и вот так скользишь по заголовкам и вдруг замираешь — как это арестовали?

Такому испытанию наше западничество не подвергалось двадцать пять лет, с натовских ударов по Югославии. Все запомнили разворот Примакова, ну и правильно, иногда история пишется так, что всем понятно — да, это она, но не Примаковым же единым. Балабанов уже снимал второго «Брата», а у флагманов вестернизированной интеллигенции впервые за все годы что-то треснуло, и даже в эфире НТВ — Евгений Киселев в «Итогах» (этот вообще не рефлексировал) по инерции объяснял, как ужасен Милошевич и как гуманны бомбардировки, но более чуткая к переменам в воздухе Миткова в эфире того же канала училась формулировать то, что потом чуть ли не навсегда станет мейнстримом — «Впервые после Второй мировой войны над Белградом летают бомбардировщики с немецкими крестами».

Теперь, когда средний российский западник сам переехал на Запад, любое высказывание об аресте Дурова нуждается в контекстуальных пояснениях — к каждому, кто прямо или косвенно согласен с арестом, к каждому, у кого все не так однозначно (при том что вот уж неразрешимая проблема — ответственность изобретателя или предпринимателя за использование продукта потребителем в преступных целях; в конце концов, вы «Оппенгеймера» не смотрели?), первый вопрос — в какой мере он зависим от тех же, в широком смысле, структур и сил, которые встретили Дурова в Париже. Работает на евросоюзовскую НКО, рассчитывает на гранты, да даже просто живет по гуманитарной визе — при пристальном взгляде конфликт интересов обнаружить несложно, и велика ли цена гражданской позиции политэмигранта, который в силу своего положения просто не может сказать «Макрон, ты не прав», даже если так думает?

Тут и ретроспективно можно задуматься — те недовольные советской властью наши великие, которых в разное время выбрасывало на тот берег, в какой мере они на самом деле были свободны? Типичный радиосвободовский антисоветчик, даже такой, который в наше время станет классиком (Довлатов?) — он почему Рейгана не критиковал, потому что был во всем согласен, или стоит учесть что-нибудь еще?

Встречавший Солженицына в изгнании Генрих Белль в свободное от поддержки антисоветских русских время воевал с консервативным издателем Акселем Шпрингером, о цинизме и бесчеловечности шпрингеровских медиа целый роман написал, и был вполне убедителен. В том же году, когда Солженицына выдворили из СССР, Шпрингер запустит важнейший для тогдашней русской эмиграции журнал «Континент», выделяя на него 200 тысяч долларов (тогда большие деньги, на журнал хватало)