Город, которого нет. Припять – путешествие в зону отчуждения - Артур Саримович Шигапов

штаб по ликвидации последствий аварии. Средний фон на линии Калинковичи – Хойники составлял 18 000 мкР/ч, о чем высшее партийное руководство информировал 28 апреля 1986 года директор Института ядерной физики Белоруссии профессор В. Нестеренко. Город планировали отселять, но потом передумали – слишком много хлопот. Многие его жители уехали сами, оставив свои квартиры переселенцам зоны отчуждения и эмигрантам из Средней Азии и Закавказья.

Почти все молоко и мясо, произведенное поначалу, браковалось и подлежало захоронению, но потом Санэпиднадзор изменил нормы, и продукция резко «улучшилась». Кстати, львиная его доля шла в Минск и другие города. В местные магазины же поставляется продукция, прошедшая жесткий радиационный контроль, – уровень грамотности населения в этом аспекте очень высок.

Дальнейшая прогулка по улице Мира и поворот налево, на узенькую Восточную улицу, выводят за пределы городской застройки к лесу и грунтовой дороге на отселенную деревушку Будовник, до которой всего 20 минут хода.

Типичный белорусский поселок, состоявший когда-то из одной улицы и нескольких десятков деревянных изб. Это и есть моя конечная цель, едва ли не главная нынешнего приезда в Беларусь.

Я уже был здесь 15 лет тому назад. Так же шел по проселочной дороге из Хойников. С бумажной распечатанной картой вместо современных навигаторов в телефоне. Деревушка оказалась пустой, всего с одним жилым домом. Его хозяева, 70-летние Юлий Иванович и Ольга Федоровна Лещинок, поначалу сильно удивились, встретив незнакомого человека с фотокамерой, но потом разговорились и впустили в дом. Много рассказывали о послеаварийном прошлом, в основном с содроганием.

Деревушку выселили в 1991 году, выдав жителям квартиры в Хойниках или небольшие денежные компенсации. Они – единственные, кто отказался уезжать, несмотря на все угрозы и увещевания. Ольга Федоровна вспоминала: «У вас тут 90 кюри на крыше, бабка, облысеешь!» – кричал мне солдатик с большим дозиметром и палкой. И что, облысела я? На, смотри!» С этими словами она сняла платок и распустила по спине густые волосы, сделавшие бы честь иной молодухе.

«Почти все соседи, что съехали в Хойники, спились и померли, – поддержал ее Юлий Иванович. – А мы тут с 1946-го живем и на тот свет не торопимся. Только придется скоро и нам в город перебираться – здоровье уже не то. И умрет тогда Будовник окончательно».

Гостеприимная пара накрыла тогда на стол разносолы, да все собственного приготовления. И вот тут я струсил, отказался от угощения, отнекиваясь, что вот только недавно отобедал. Хрустнул символически соленым огурчиком, да и все. Не прошел проверку на сопричастие. Оставил их за чертой, разделяющей НАС, живущих в нормальном мире, где не принято думать о чистоте продуктов на цезий и стронций, и ИХ, не ведающих, что творят, когда выкапывают картошку у себя на участке, попавшем под северный выброс 4-го реактора ЧАЭС.

И вот я снова здесь, через много лет, чтобы исправить ошибку. Признаюсь, до самого последнего момента, до последнего поворота на ту самую улицу я тешил себя надеждой, что они в добром здравии и по-прежнему живут в родном доме, наперекор всему. Умом понимал, что это нереально, но сердце отказывалось слушать. Ведь я же сам писал после той встречи о судьбе Будовника: «Бывшие жители, затосковавшие по своей деревне, хотели вернуться, но их дома уже разобрали мародеры. Некоторые из них сняли с фундамента и увезли на машинах в неизвестном направлении. Лишь дом единственной семьи да гнездо аиста на столбе поддерживают жизнь в Будовнике, но надолго ли? Пройдет совсем немного – и пополнит его название список погибших деревень на памятнике в Хойниках. Летопись чернобыльских потерь продолжается…»

Надежды оказались напрасными… Та самая изба, с трудом узнаваемая. Наглухо заколоченные ставни, крыша со следами масштабного пожара. Внутри ничего нет, совсем ничего. От соседнего сарая, откуда Ольга Федоровна доставала свои припасы, остался лишь каменный остов.

Сердце внезапно заныло. Жизнь ушла из Будовника, как и из Тульговичей, Залесья, десятков других деревень, переживших события 1986 года. А я так надеялся на это маленькое околочернобыльское чудо, так надеялся застать эту чудесную пару и закрыть свой долг перед ними. Надеюсь, они все же просто переехали, и кто-то им расскажет, что опять приезжал этот журналист из Москвы, как там его звать-то, очень интересовался их судьбой и написал об этом в книге.

Судьбой последних могикан из погибшего Будовника.

И вот почему я предупреждал, что Зона беспощадна к таким поселкам, почему вы можете приехать завтра на место, упомянутое кем-то (например, мною) совсем недавно, и разочарованно присвистнуть: «Да здесь все не так, как написано! Почти ничего не осталось!»

Я совсем не узнал остатки села, в котором побывал всего-то 15 лет тому назад. Оно исчезло, практически полностью. Только знакомая узкая дорожка обозначала бывшую улицу и лесополосы по краям ее, вместо домов. Ничего, даже фундаменты исчезли под натиском природы и распаханных рядом полей. Как ни старался я, продираясь в заросли, как ни изучал места, на которых совершенно точно еще на моей памяти стояли полуразрушенные кирпичные и деревянные коробки брошенных избенок, так ничего и не нашел. Не было и электрических столбов, на которых когда-то вили свои гнезда перелетные птицы. Остался лишь один заколоченный дом и моя память. Надо ли возвращаться сюда еще один раз, через 15 лет, я решу позже, по дороге в Брагин.

Маршрутка до Брагина везет пассажиров по вполне приличной дороге, проложенной заново после аварии на ЧАЭС. Если фон в Хойниках и на дорожном покрытии не превышает 30 мкР/ч, то в траве на обочинах он иногда в два раза выше. У шоссе как призраки выстроились пустые дома брошенных деревушек. Тот факт, что зона отселения находится в 1–8 км от трассы, никак не мешает атмосфере всеобщего запустения. Пальмира, Сокол, Рудаков, Щербины, Острогляды, Красная Гора – лишь редкие самоселы доживают свой век среди развалин, заросших деревьями. Чернобыль повсюду, он не закончился со строительством спасительной Арки, он здесь и сейчас каждую минуту, напоминает о себе пустыми глазницами домов.

Жизнь утекает отсюда, как и из Будовника, сама, без официального отчуждения и столбов с колючкой. Я уже плохо помню, где раньше видел людей, а где их уже не было. Только исчезли разговоры соседей по маршрутке – о радиации и болезнях, ею вызванных. Помню из давней поездки по этому же маршруту вздохи пожилой белоруски с костылем в руках: «Та кости совсем не держуть, врачиха в Хойниках сказала – от той радиации, чтоб ее…» Сейчас же все пассажиры сосредоточенно копаются в смартфонах.

И еще помню