Там леший бродит 3 - Игорь Николаевич Конычев

— Ты уж не серчай, — поморщился сидевший на тумбочке Кузьмич, — но целовать не стану.

— Вот уж спасибо, — улыбнулся я и тут же закашлялся, так как в горле сильно пересохло, отчего голос больше напоминал скрип несмазанной и ржавой петли.

— Вот уж пожалуйста, — вернул улыбку домовой и исчез, чтобы мгновение спустя появиться вновь уже с кружкой в руках.

Благодарно кивнув, я жадно припал к ней и залпом осушил, лишь потом сообразив, что именно выпил. Это оказалось пиво. Когда мои брови удивлённо поползли вверх, Кузьмич хихикнул.

— Оно? — только и спросил он.

— Оно, — кивнул я.

— Лучше бы воды принёс, — всё ещё висевшая у меня на шее Забава, уловив запахи хмеля и солода, наморщила нос.

Домовой реплику проигнорировал и потопал вниз со словами:

— Пойду на стол накрывать.

Молодая лешачиха недовольно посопела, напоследок стиснула мою шею ещё разок, и нехотя отцепилась. Отступив на шаг, она придирчиво оглядела меня с головы до пят, дважды обошла кругом, потом встала рядом, потрогала сначала свою макушку, а потом мою, вновь отошла и опять осмотрела.

— Вроде не изменился, — наконец, выдала она, задумчиво потирая острый подбородок.

— А должен был? — встав рядом с лешачихой, Ягишна тоже окинула меня взглядом.

— Не знаю, — честно призналась Забава. — А должен был? — переадресовала она мне вопрос колдуньи.

Я пожал плечами и, в свою очередь, спросил:

— Что случилось-то?

Забава и Ягишна переглянулись.

— Ты ничего не помнишь? — колдунья вскинула бровь.

Мне не пришлось напрягать память, чтобы мысленно вернуться в ожесточённое сражение на реке. Картинка перед глазами ожила весьма яркая, чёткая и оттого лишь более мрачная — слишком уж много в ней было алых красок. И чёрных…

— Помню бой с чудищем, — перешёл я сразу к кульминации схватки и почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Поначалу увидев знакомые лица, я напрочь позабыл о том, что произошло и что стояло на кону. Сейчас же осознание всей серьёзности ситуации разом навалилось на плечи подобно лавине. — Чем всё кончилось-то? — я схватил Забаву за плечи. — Победили?

— А как же! — с широченной улыбкой заявила она, лучась радостью и гордостью. — Задали вражинам жару! Как только змей окочурился, они разом пыл весь растеряли: кого не побили, тот в речке утоп. Богуш потом несколько дней ворчал, что с утопцами замучился разбираться, но всё обошлось.

После таких новостей мне полегчало, но ещё один вопрос вязким комом всё ещё стоял в горле:

— Много наших полегло?

На открытое лицо Забавы легла тень.

— Не шибко много, — тихо произнесла она, — но потери есть, и каждая невосполнима. Славные ратники Тихомира и бойцы моего отца буйны головы сложили за правое дело. Век их имена помнить будут, но самих людей это не вернёт.

— Зато их потомки будут жить на родной земле и не станут врагу в ноги кланяться, — вставила Ягишна.

— Всё так, — согласилась Забава, и Дуся, что сидела на моём плече, важно кивнула.

— А что с упырями и волколаками? — продолжил я расспросы.

— Живы, — Ягишна осеклась и улыбнулась, — если так, конечно, можно сказать об упырях. Мы им помогли конечности и родичей обратно собрать, так что быстро оклемались. Стае досталось сильнее, но раны они уже зализали. С Лихо вообще всё как с гуся вода. Богуш с дочками тоже в порядке.

— Крачун?

— Ты хотел сказать, мой отец, да? — глаза колдуньи нехорошо прищурились.

— Не знал, что ты уже в курсе, — чуть виновато улыбнулся я. — Он просил не говорить тебе раньше времени, да и мне показалось, что это ваши личные дела. Семейные, так сказать.

— Ага, семейные, — судя по тону, Ягишна ещё планировала спросить с меня за сокрытие тайны, но это была лишь шуточная обида. На деле же колдунья выглядела весёлой и довольной. Тень, что так долго лежала на её лице, улетучилась, плечи расправились, а взгляд светился жизнью и энергией. От прежней задумчивой и печальной женщины не осталось и следа, и это обстоятельство не могло меня не радовать.

— Так что с твоим отцом?

— А что с ним будет? — пожала плечами колдунья. — Мы поговорили, он рассказал мне… обо мне, наверное. — Ягишна покачала головой и хмыкнула. — Точнее о части меня. Я засыпала его вопросами, он отвечал на них по мере сил, а потом ушёл и обещал вернуться следующей зимой. В любом случае — мой гештальт закрыт и… — женщина нахмурилась. — Что за чудное словечко?

— Ты сказала следующей зимой? — спросил я, переваривая услышанное.

— Да, — кивнула Ягишна и важно подняла вверх указательный палец. — А ещё я сказала «гештальт». Что это значит, знает кто?

— В контексте твоего вопроса, это значит какую-либо нерешённую ситуацию. — Отрешённо пробормотал я, пытаясь осмыслить, сколько же времени проспал. Теперь все испытанные в дрёме ощущения казались размытыми.

— О, здорово, — оживилась колдунья. — Спасибо. — Она, словно любопытная синичка, склонила голову набок. — А что такое «контекст»?

— Окружение, обстоятельства или условия. — Снова машинально выдал я и обернулся.

Оказывается, ложем мне служила не кровать, а кокон из корней, травы и коры, похожий на тот, в котором проходило обращение Забавы. Мой тоже крепился корнями к стенам одной из комнат гигантской билобы. Сейчас от кокона мало что осталось — став проводником между целительной силой леса и мной, он стремительно распадался листьями, которые уносил дувший в открытое окно ветер.

Подойдя ближе, я выглянул наружу и увидел лес, залитый тёплым светом яркого солнца. Уже не по-зимнему тёплого и согревающего не только тело, но и душу. Оно стояло высоко в безмятежном и безоблачном голубом небе, даря миру жизнь и процветание. Лес почти проснулся и теперь набирался сил, чтобы продолжить свой вечный рост, служа домом великому множеству существ. И всё с ним было хорошо да ладно. О том он и пел.

— Спасибо, что приглядела за ним, — сказал я, поглядев на Забаву.

— Просто вернула тебе должок, — беззаботно улыбнулась лешачиха. — Да и дел зимой