Лекции о Достоевском - Андрей Николаевич Павленко

Но ведь «истина» только одна, а стало быть, только один народ из всех может иметь Бога истинного, хотя другие народы также имеют своих особых и великих богов. Как же быть в этой ситуации? Где выход?

Для Достоевского открывается один и единственный выход:

«Единый народ «богоносец» – это русский народ…»[384]

На чём же основана такая уверенность Шатова? На его личном признании:

«Я верую в Россию, я верую в её православие…Я верую в тело Христово…Я верую, что новое пришествие совершится в России…»[385].

Нетрудно увидеть, что «вера Шатова», при всей ясности его концепции «Бога», есть ни что иное, как смесь его собственной, только что им изложенной, концепции понимания «народной религии» и христианства. Этой смесью и является то, что сегодня называют «русским православием». Ведь «православие», как именно прославление Прави – божественного мира славянских племён, наряду с которым существовали миры Яви и Нави – после насильственной христианизации Древней Руси («огнём и мечём», как сказано в летописи) – стало тем островом, благодаря которому только и может сохраниться исконная православная Русь.

Следовательно, с точки зрения исторической перспективы, современное православие, понятое как именно симбиоз древней славянской религии и нового авраамического верования – христианства, есть залог и гарант спасения нашего народа в ту эпоху, когда «всё кругом будет рушиться», а не свидетельство якобы нашей «отсталости» от «передовых европейских народов», которые сегодня на наших глазах теряют свою государственность[386], открывают в англиканских соборах пивные пабы, а священниками в континентальной Европе и США утверждают гомосексуалистов, порывая даже с теми фантазиями, которые питали христианство первые столетия его распространения.

Такое стало возможным только потому, что люди перестали различать, по мнению Достоевского, между добром и злом.

«Никогда ещё не было народа без религии, то есть без понятия о зле и добре. У всякого народа своё собственное понятие о зле и добре и своё собственное зло и добро. Когда начинают у многих народов становится общими понятия о зле и добре, тогда вымирают народы, и тогда самое различие между злом и добром начинает стираться и исчезать»[387].

Может сложиться впечатление, что Достоевский говорит о нашем времени – времени, когда осуществляются попытки утверждения «общечеловеческих ценностей». Это ли не механизм утверждения «общих понятий о зле и добре»?!

Вопрос: Ритуальное убийство Шатова

Я уже отмечал, что канва романа «Бесы» позволяет высказать предположение о том, что фигура Шатова очень важна для Достоевского, ибо символизирует собою «русский народ», заблудившийся в лабиринтах западных проектов социального переустройства общества. Но, одновременно, он символизирует и часть этого народа – что уж никак нельзя отрицать – которая осознав пагубность такой затеи (потрясения основ России), переосмысливает своё назначение в истории и…возвращается к народным началам жизни.

Вот именно эта часть русского образованного общества и представляла главную опасность для революционеров. Понимая это, руководитель «организации» – Пётр Верховенский – принимает решение убить Шатова. По видимости, в этом решении нет чего-то экстраординарного – в романе совершается несколько убийств – но так дело обстоит только на первый взгляд. Пётр Верховенский ясно осознаёт, что именно такие как Шатов – убеждённые сторонники опоры на народ, народную жизнь, наконец, на народную веру – и представляют главное препятствие для «идейных революционеров», ибо их невозможно взять ни «розовыми мечтами о социализме» из одной сентиментальности, ни перспективами превращения в сверхчеловеческое состояние (как это у Кириллова), ни проектами о попадении в 1 / 10 человечества (как это у Щигалёва). Шатов оказывается опаснее жандармов и городовых, опаснее самой власти, которую следует «потрясти и уничтожить», ибо всех этих и других можно «распропагандировать», как это уже было описано в пассаже о «прокуроре, боящемся быть недостаточно либеральным», а таких как Шатов уже невозможно ни распропагандировать, ни потрясти, ибо сами они – суть ещё более мощная сила, чем названные революционеры. Шатовы – это, если воспользоваться современным языком, – иммунные клетки, благодаря которым национальный организм только и может выстоять в минуты исключительных испытаний. В определённом смысле, Шатовы – это остов любого национального организма.

Шатовы – смертельная опасность для любого типа революционеров, разрушителей и авантюристов. Именно поэтому Пётр Верховенский принимает решение не просто убить Шатова, а убить его ритуально.

Возникает вопрос: для чего, с какой целью?

Во второй части романа Достоевский даёт недвусмысленный ответ, излагая его в разговоре Петра Верховенского и Николая Ставрогина:

« – Я вам Шатова не уступлю, – сказал он. Пётр Степанович вздрогнул; оба глядели друг на друга.

– Я вам давеча сказал, для чего вам Шатова кровь нужна, – засверкал глазами Ставрогин. – Вы этой мазью ваши кучки слепить хотите. Сейчас вы отлично выгнали Шатова: вы слишком знали, что он не сказал бы: «не донёсу», а солгать перед вами почёл бы низостью»[388].

Вот, оказывается, в чём дело. Дело даже не в самом Шатове как «физическом теле», которое является носителем «веры народной»; дело в его крови, которой хотят как раствором «слепить кучки», то есть повязать коллективным убийством Шатова подпольную организацию революционеров.

Другими словами, Шатов нужен в качестве жертвы революции, которая объединит революционеров. Пролив кровь Шатова, они, тем самым, окажутся связаны этой кровью, и никто из них не пойдёт доносить на другого, ибо сам также является соучастником убийства.

Вот она, технология революций: цинизм, ложь, подлоги и …ничего святого!

Достоевский прекрасно видел – куда движется Россия в этом революционном угаре.

По ходу романа мы узнаём, что Пётр Верховенский намеренно лжёт на сходке революционеров, обвиняя Шатова в готовности «донести»:

«Готов донос, и, может быть, завтра же или сегодня в ночь вас перехватают. Вот вам известие верное…..Это Шатов! …. Я должен открыть, что следя за ним через лиц, которых он не подозревает, я, к удивлению, узнал, что для него не тайна и устройство сети, и…одним словом, всё. Чтобы спасти себя от обвинения в прежнем участии, он донесёт на всех»[389].

Пётр Верховенский предлагает завлечь Шатова в «уединённое место» для сдачи подпольной типографии и – «уж там и распорядиться».

Примечательно, что после принятого решения на собрании революционеров, они:

«Чувствовали, что вдруг как мухи попали в паутину к огромному пауку; злились, но тряслись от страху»[390].

Чем кончилось это «приведение человечества к счастью через кровь» мы все прекрасно помним:

«Три фонаря освещали