Лекции о Достоевском - Андрей Николаевич Павленко

Вопрос: Поворот А.С. Пушкина И Ф.М. Достоевского от «национально-религиозной беззащитности» к «национально-религиозной защищённости»

Нельзя сказать, что Достоевский был первым, кто осмелился перечить «церкви». Он шёл по уже проторенной дороге другим русским гением – А.С. Пушкиным. Уже у него мы находим удивительно нехристианское высказывание: в 10-ой незавершённой главе «Евгения Онегина», Александр Сергеевич писал:

Гроза двенадцатого года

Настала – кто тут нам помог?

Остервенение народа,

Барклай, зима иль русский Бог?

…………………………….

Но бог помог – стал ропот ниже,

И скоро силою вещей

Мы очутилися в Париже

А русский царь главой царей

Пушкин специально делает акцент на том, что помог нам именно «Русский Бог». Понятно, что в христианстве никакого «русского Бога» нет и быть не может. Там есть только «бог иудейский», который объявлен самими же иудеями «богом всех людей и народов». Но, «на каком основании?» – спросим мы.

Достоевский, словно продолжая «дело Пушкина» по утверждению «национально-религиозной защищённости», моделирует – иначе это и назвать не могу – возвращение «русского Бога» и вообще «русских Богов», в самом смелом романе о жутких людях, имя которому – «Бесы». Жутких потому, что его главные герои – изверги-революционеры – видят свою задачу в том, чтобы «потрясти основы России». На допросе, после провала революционно-террористического заговора, один из участников революционной организации, – Лямшин – на заданный ему вопрос: «Для чего было сделано столько убийств, скандалов и мерзостей?», отвечает:

«…для систематического потрясения основ, для систематического разложения общества и всех начал: для того, чтобы всех и изо всего сделать кашу, и расшатавшееся таким образом общество, болезненное, раскисшее, циничное и неверующее, но с бесконечной жаждой какой-нибудь руководящей мысли и самосохранения – вдруг взять в свои руки, подняв знамя бунта и опираясь на целую сеть пятёрок, тем временем действовавших, вербовавших и изыскивающих практически все приёмы и все слабые места, за которые можно ухватиться»[365].

Возникает вопрос: как же человеку удержать эти основы? Да и сами основы – в чём они заключены? В одной из предыдущих лекций я показал, что, с точки зрения Достоевского, «простой народ», который по выражению Достоевского «драли» столетиями, своих богов отстоял, а Кармазинов (т.е. вся интеллигенция в его лице) – нет!

В чём же причина, спросим мы. Она в том, что народ, то есть «почва» национальная, в понимании Достоевского, и основу имела отличную – более фундаментальную – чем та, которую имели Кармазиновы.

Итак, мы вынуждены констатировать поразительный вывод – «универсальная» религия (христианство) способствует формированию «универсальных» основ, которые, как красноречиво показала история Европы последних четырёх столетий, с лёгкостью выбивается из народной жизни, если только не поддерживаются и не навязываются насильно и с помощью подавления. Почему, спросим мы. Потому, что «универсальные» основы (ценности) не являются исконно народными. В абсолютном большинстве случаев они навязаны народу «сверху». Именно поэтому народ и отказывается от них с такой лёгкостью. Но, какие же основы тогда невозможно потрясти, или потрясти крайне сложно? Ответ напрашивается сам собой – народные.

Но раз ситуация складывается именно таким образом, то, следовательно, и религия должна быть «народной» и уж, тем более, народным должен быть сам Бог. Поскольку же, в случае Достоевского, народ является русским, то и религия должна быть русской, и, наконец, самое главное – Боги должны быть русскими! Именно только в этом случае и наступает «национально-религиозная защищённость».

Вопрос: С какой целью Достоевский вводит понятие о «русских Богах»?

Итак, напомним ещё раз, что Достоевский не писал философских и теологических трактатов, однако он везде – во всех своих работах – моделирует события и процессы.

Точно так же он поступает и в вопросе о «Русском Боге». Достоевский показывает, что русский человек оказывается очень восприимчив ко всему западному, в абсолютном большинстве случаев усваивая всё приходящее из Европы некритически. «Бесы», в этом смысле, документальное свидетельство того, как изменяется русский человек после встречи с «новыми» и «новейшими» учениями Запада – и прежде всего, учением о социализме.

Одни, такие как Пётр Верховенский, становясь окончательно инфицированными, цинично желают своему отечеству разрушения, другие, такие как Кириллов, делают из западного учения – «атеизма» – вывод о своих сверхчеловеческих возможностях, заканчивая жизнь осознанным самоубийством, третьи, такие как Николай Ставрогин – не видят в сложившейся ситуации никакого рационального выхода и кончают жизнь самоубийством «из отчаяния», четвёртые, такие как Шатов, напротив, словно просыпаются и возвращаются к народным основам, понимая, что всё остальное – сплошной универсалистский обман и сплошная целенаправленная ложь. Неудивительно, поэтому, что такие, как Шатов, опомнившиеся и заглянувшие «за кулисы» новейших идей и созданных на их основе «организаций», и прекрасно теперь понимающие, куда ведут эти «организации», оказываются смертельно опасными для «Петров Верховенских». Их опасность в том, что они могут раскрыть «страшную тайну лжи и обмана». А, сделав это, выбьют почву из-под ног пропагаторов этой лжи – «идейных революционеров». Вот, что говорит Шатов своей бывшей жене Marie в ответ на её упрёк о том, что он «бросил организацию»:

«Кого же я бросил? Врагов живой жизни, устарелых либералишек, боящихся собственной независимости; лакеев мысли, врагов личности и свободы, дряхлых проповедников мертвечины и тухлятины! Что у них: старчество, золотая средина, самая мещанская, подлая бездарность, завистливое равенство, равенство без собственного достоинства, равенство, как сознаёт его лакей или как сознавал француз 93 года… А главное, везде мерзавцы, мерзавцы и мерзавцы»[366].

Вот именно этот, последний, случай и моделируется Достоевским.

Итак, Достоевского, как и Пушкина, не устраивает «универсалистский фантом», взамен которого он предлагает, прежде всего, устами Шатова, новую, а в действительности – древнюю, исконную русскую религию: веру в русских Богов (или собирательно – веру в «русского Бога»). Возвращение этой веры, по убеждению Достоевского, вернёт народу его некогда утраченную опору, ибо в случае гибели народных богов, гибнет и сам народ. Заметим, это писалось во второй половине 19-го в., когда термин «русское православие» означал «русское христианство» и, если бы Достоевский не изобразил это «лишь в форме модели» – в образе Шатова – то мог бы навлечь на себя суровые нарекания.

Итак, кто такой Шатов?

Вопрос: Кто такой Шатов и зачем этот персонаж вводится Достоевским?

Теперь уж ясно для чего: для того, чтобы на примере Шатова, в образе Шатова, представить всю ту «часть» революционного крыла, которая попала в «организацию» по всегдашней русской привычке – критиковать всё родное