Лекции о Достоевском - Андрей Николаевич Павленко

и национальное, отказывать ему в самодостаточности. Она, эта часть, была уловлена революционерами типа Петра Верховенского, благодаря стремлению русского человека улучшить свою жизнь, сделать общественное устройство России более совершенным. Но именно на это стремление и был наброшен «революционный ошейник»: «Хотите, чтобы Россия стала лучше? Отлично! Сломайте существующую Россию, а на возникшем пустыре и на её развалинах создайте «новое» и «совершенное общество»!» Так или приблизительно так, призывали «руководители революции» Шатовых к погрому России, держа «в уме» совершенно другие планы: благоустройства на этих развалинах 1 / 10 человечества, как это представлено в проекте Щигалёва.

В конце концов, Шатов осознаёт чудовищность планов «организации» и как честный и порядочный русский человек – порывает с нею. Он, по своей наивности, всё ещё убеждён в том, что и организация тоже «порвёт» с ним. За эту наивность, как мы увидим ниже, ему придётся заплатить очень высокую цену – лишиться собственной жизни.

Так, кто же такой Иван Шатов? Думаю, что Достоевский намеренно вводит в роман образ Шатова. С моей точки зрения, Шатов олицетворяет собою русский народ – от начала его и до его конца – который вначале увлёкся западным учением о «революционном переустройстве мира», словно заболев этим[367], а затем опомнился и попытался высвободиться из-под его ярма, однако не смог этого сделать и был раздавлен этим «учением», мучительно страдая от осознания того, что когда-то совершил непростительную, а главное – непоправимую ошибку. То, что произошло в романе с Шатовым, почти в точности повторила в своей судьбе Россия. Она увлеклась западным либеральным переустройством общества, совершив за 15 лет в начале ХХ-го века аж три революции, затем опомнилась – породив «Белое движение» – но была окончательно убита уже к 1924 году, вообще перестав существовать на политической карте мира.

Однако схожесть судьбы литературного героя и судьбы самой России отнюдь не исчерпывает всей важности фигуры Шатова.

Дело в том, что введя в свой роман фигуру Шатова, персонифицирующую собою весь русский народ, Достоевский хотел связать с ней и свои чаяния в отношении понимания и назначения русского народа в истории, и своё понимание подлинной теологии этого народа, отличной от универсалистских миражей и ловушек, так блестяще описанных в «Легенде о Великом Инквизиторе» и в «Бесах»:

«…; что Рим провозгласил Христа, поддавшегося на третье дьявольское искушение, и что, возвестив всему свету, что Христос без царства земного на земле устоять не может, католичество тем самым провозгласило антихриста и тем погубило весь западный мир»[368].

Другими словами, фигура Шатова в романе – ключевая. Рискну высказать предположение: Шатов – вообще один из немногих положительных героев романа, за фигурой которого стоит сам Фёдор Михайлович.

Итак, что это за новая «теология Достоевского» и что она из себя представляет?

Вопрос: Теология Достоевского

Дважды, так можно понять из содержания романа, Шатов и Ставрогин обсуждают «русскую теологию». Один раз это было за границей, и второй раз – уже в России, в маленьком уездном городе (где и разворачиваются кровавые предреволюционные события) по их возвращению из-за границы. Эта теология излагается устами Шатова: Шатов начинает с анализа основы народной жизни:

« – ни один народ ещё не устраивался на началах науки и разума; не было ни разу такого примера…»[369].

Далее Шатов подвергает критике основную доктрину революционеров – «социализм»:

«Социализм по существу своему уже должен быть атеизм, ибо именно провозгласил, с самой первой строки, что он установление атеистическое и намерен устроиться на началах науки и разума исключительно»[370].

Однако Шатов замечает, что одной науки и разума для народной жизни недостаточно:

«…народы слагаются и движутся силой иною, повелевающею и господствующею, но происхождение которой неизвестно и необъяснимо. Эта сила есть сила неутолимого желания дойти до конца и в то же самое время конец отрицающая»[371].

Другими словами, Достоевский хочет дать понять читателю, что речь идёт о силе религиозной. Эта сила есть:

«…«Искание Бога», как называю я всего проще»[372].

«Но, какого Бога?», – спросим мы. Устами Шатова Достоевский озвучивает своё понимание теологии:

«Цель всякого движения народного, во всяком народе и во всякий период его бытия, есть единственно лишь искание Бога, Бога своего, непременно собственного, и вера в него как в единаго истинного»[373].

«Как же так?», – может возмутиться христианский богослов. Это недопустимо, ибо Бог один и дан всем народам одинаково. Каких же ещё «своих Богов» и «непременно собственных» может кто-то искать, после того как всем было объявлено изначально: Бога вам уже нашли, а искание «собственных Богов» есть злонамеренное заблуждение, призванное поколебать уже почти безраздельно господствующую доктрину авраамизма.

Однако если бы Достоевский просто предложил особенного «русского бога» взамен общего – «христианского», то он бы ничего исключительного не сделал. Такие попытки были и осуществлялись до него. Достоевский идёт дальше других и смотрит в суть проблемы глубже других. Он показывает, вполне в духе современной социальной антропологии и психологии, что «Бог» – это не икона (или далеко не только икона), глядя на которую молятся. Бог – это, в определённом смысле, и есть сам народ, но взятый и рассмотренный с точки зрения основных его ценностей.

На упрёк Ставрогина в том, что он, Шатов, низводит Бога до народа, Шатов молниеносно отвечает:

« – Низвожу Бога до атрибута народности? – вскричал Шатов, – напротив, народ возвожу до Бога. …Народ – это тело Божие»[374].

Очевидно, что Достоевский даёт собственную интерпретацию сентенции апостола Павла (в свою очередь опиравшегося на слова пророка Исайи) о том, что «Церковь – это тело Христово». У Достоевского иное: «народ – это тело Божие». По существу – это новый богословский теологумен. А, если уж называть все вещи своими именами – это новая (или возвращенная древняя) религия и соответствующее ей и новое богословие или по-нашему, по-русски – православие. Как видим, в этой новой религии места Христу, по существу, уже не остаётся. Или, если и остаётся, то, из уважения к народу, чисто номинальное, ибо Бог-то уже – русский.

Признаюсь, я сам долго шёл к такому же пониманию Бога, но когда обнаружил это объяснение у Фёдора Михайловича, то был буквально потрясён. Вот, что говорит по этому поводу сам Достоевский устами Шатова:

«Бог есть синтетическая личность всего народа, взятого с начала его и до конца»[375].

Заметим, это было