Лекции о Достоевском - Андрей Николаевич Павленко

Этот интеллигент:

«…никогда-то не поймёт, что правда, прежде всего, внутри его самого, да и как понять ему это: он ведь в своей земле сам не свой, он уже целым веком отучен от труда, не имеет культуры…»[403].

Вот ещё одно из наиболее точных определений Достоевского, данных этому «русскому скитальцу» – он отучился трудиться. Попросту говоря, он – праздный бездельник. И здесь невозможно спорить с Достоевским: труд и только труд создаёт тот мир, который нас окружает. Праздный бездельник, обычно, только сетует на окружающую его «убогую действительность», сам же не прикладывает никаких усилий для её преобразования.

Заметим, что тема труда, необходимого для образованного человека, заявлена Достоевским и в «Бесах», когда Иван Шатов, символизирующий собою народ и (или) вернувшуюся в народное лоно образованную часть общества, говорит типичному «русскому скитальцу» Николаю Ставрогину:

« – Вы атеист, потому что вы барич, последний барич. Вы потеряли различие зла и добра, потому что перестали свой народ узнавать… Идёт новое поколение, прямо из сердца народного, и не узнаете его вовсе, ни вы, ни Верховенские, сын и отец, ни я; потому что я тоже барич, я, сын вашего крепостного лакея Пашки… Слушайте, добудьте Бога трудом; вся суть в этом, или исчезните, как подлая плесень; трудом добудьте».

– Бога трудом? Каким трудом?

– Мужицким. Идите, бросьте ваши богатства…»[404].

Вот так, только трудом можно и «добывать Бога», и создавать реальность, и вообще быть в этом мире. Но, отученному трудиться или даже никогда не начинавшему, сделать это крайне сложно.

Праздность порождает пороки, наиболее тяжким из которых, согласно Достоевскому, является гордыня. Отсюда и задача, стоящая перед образованным самонадеянным скитальцем – смириться, умерить свою гордыню. Ведь смирение – тоже труд:

«…Смирись, праздный человек, и, прежде всего, потрудись на родной ниве», вот это решение по народной правде и народному разуму. «Не вне тебя правда, а в тебе самом; найди себя в себе, подчини себя себе, овладей собой, – и узришь правду. Не в вещах эта правда, не вне тебя и не за морем где-нибудь, а прежде всего в твоём собственном труде над собою (Курсив мой – А.П.)…»[405].

Именно труд над собой делает из нас тех, кто мы суть и кого мы хотим в себе самих видеть. Именно поэтому Достоевский берёт для демонстрации типажа «русского скитальца» образ Онегина, который

«В глуши, в сердце своей родины, он, конечно, не у себя, он не дома. Он не знает, что ему тут делать, и чувствует себя как бы у себя же в гостях»[406].

Ему противостоит, по мнению Достоевского, образ Татьяны Лариной, которая укоренена в народной жизни, или как это называет сам Достоевский – в народной правде. Она выросла в деревне, она, воспитанная русской няней, привившей ей ценности и веру народа, его богов, усвоила её понятие о том, что такое зло, и что такое добро: «крест и тень ветвей над могилой её бедной няни». У Татьяны нет нужды скитаться – она у себя дома: и в деревне, и в имении Лариных, и в Петербурге, и замужем за пожилым человеком.

В Татьяне Лариной нет разрыва, того болезненного разрыва, который таки довёл этот образованный слой до революции ради социализма – этого ядовитого и мечтательного испарения над поверхностью интеллигентской праздности и лени.

Татьяна – другая. Она по самой своей природе другая:

«Тут соприкосновение с родиной, с родным народом, с его святынею»[407].

Через неё и через схожие с ней типажи Пушкин выразил «дух народа, его сознавший», раз есть дух, то должна быть и «жизненная сила» этого духа, и, наконец, эта жизненная сила «велика и необъятна». Пушкин верил в русский характер и в его духовную мощь, и это вселяло надежды.

«Что же дал нам Пушкин?», – спрашивает Достоевский. Пушкин дал нам самое главное – он дал нам веру:

«…в нашу русскую самостоятельность»[408].

А это немало. Это означает, что он укрепил нас в нашем историческом назначении:

«Наша сознательная уже теперь надежда на наши народные силы, а затем и вера в грядущее самостоятельное назначение в семье европейских народов»[409].

Достоевский хочет сказать, что Пушкин вернул нас из обморока самозабвения, инициированного Петровскими реформами, и указал на: 1) заболевание (разрыв) с народом; 2) необходимость соединиться с ним. Причём, опять же, не по-интеллигентски понятым способом – «поднять этот «дикий народ» до своего уровня» – а именно так, чтобы «сродниться с ним взаправду», как это назвал сам Достоевский в «Речи о Пушкине». Ну, хорошо, допустим, что «русский скиталец» сроднился «взаправду» с народом! Ну, а в чём же суть самой русской-то идеи? Да, действительно, в чём?

Достоевский и здесь демонстрирует невероятную проницательность и аналитическую способность.

Итак, почему «русского скитальца» потянуло к социализму? Потому, что он хотел достигнуть всемирной гармонии здесь на земле. Можно опять спросить: «Ну, а почему бы ему не стремиться достигнуть этой гармонии, например, только в России?». Ответ один: он не стремится это делать именно потому, что человек-то он русский, а русскому человеку свойственна отзывчивость (и даже самые упрямые иностранцы не отрицают это). Ну, устроена так душа русского человека, и всё тут! А у таких исключительных русских людей, как Пушкин, сама отзывчивость становится всемирной.

«И эту способность, главнейшую способность нашей национальности, он именно разделяет с народом нашим, и тем, главнейше, он и народный поэт»[410].

Итак, первый признак «русской идеи» мы установили – это «всемирная отзывчивость». Теперь двинемся в нашем уяснении понимания сути «русской идеи» Достоевского дальше.

По мнению Достоевского, через Пушкина как через глас народа, получила выражение и другая черта русского народа – его стремление к «всечеловечности».

«Ибо что такое сила духа русской народности, как не стремление её, в конечных целях своих, ко всемирности и ко всечеловечности»[411].

В чём же видит Достоевский подтверждение этой всечеловечности? В том, что во время и после Петровских реформ:

«Мы не враждебно (как казалось, должно бы было случиться), а дружественно, с полною любовью приняли в душу нашу гении чужих наций, всех вместе, не делая преимущественных племенных различий, умея инстинктом, почти с самого первого шага различать, снимать противоречия, извинять и примирять различия, и тем