Лекции о Достоевском - Андрей Николаевич Павленко

правые круги и сам трон… Поле струилось сто лет – настолько сильно, что в нём померкало национальное сознание («примитивный патриотизм») и образованный слой переставал усматривать интересы национального бытия. Национальное сознание было отброшено интеллигенцией – но и обронено верхами. Так мы шли к своей национальной катастрофе…Это было – как всеобщее (образованное) состояние под гипнозом… Их всех – победило Поле»[418].

А я бы ещё добавил – и всё наше религиозно-философское движение. И ничему-то их жизнь не научила…

Я не без горечи вынужден констатировать тот факт, что христианство в России сыграло роль «подготовителя октября», методично, из года в год, из поколения в поколение, вымывая из русского народа национальное самосознание, минимизируя его, а если это было возможно, то и прямо уничтожая. По существу, именно христианству были обязаны большевики той частью своей победы[419], которая им совсем не удалась ни в Швейцарии, ни в Германии, ни в Австрии. Обвал же России готовился долго. Однако, всё по порядку.

Чтобы понять всё это – обратимся к работе В.С. Соловьёва «Три речи в память Достоевского».

Словно религиозный фанатик, Соловьёв во всём творчестве Достоевского видит одно только религиозное (христианское) содержание.

В связи с этим напомним контекст. В одиннадцатой лекции было показано, что Достоевский, в образе Ивана Шатова, моделирует избавление России от «Бесов», моделирует как именно возвращение к народной вере. Вспомним: «Бог есть синтетическая личность всего народа, взятая от начала его и до конца». Но именно это-то больше всего и не устраивает Соловьёва, который и эту модель Достоевского хочет подвести под общий знаменатель «вселенско-христианской церкви»:

«Требуя от уединившейся личности возвращения к народу, он, прежде всего, имел в виду возвращение к той истинной вере, которая ещё хранится в народе»[420].

Казалось бы, сказано о Достоевском и его взглядах всё правильно. Там – именно в народе – и видел Фёдор Михайлович залог сохранения и возрождения России. Однако констатируя это, Соловьёв лукавит, так как буквально несколькими строками ниже (во «Второй речи»), он сам же и глумится над «народной верой»:

«Христос не был для него (Достоевского – А.П.) фактом прошедшего, далёким и непостижимым чудом. Если так смотреть на Христа, то легко можно сделать из него мёртвый образ, которому поклоняются в церквах по праздникам, но которому нет места в жизни»[421].

Как же так, удивимся мы? Получается, что «христианская жизнь» – это одно, а «поклонение Христу в церквах по праздникам» – это другое. Последнее – это смерть и «мёртвый образ». Так и хочется опять сказать: что-то Вы запутались Владимир Сергеевич! Либо «возвращение к народу, как возвращение к истинной вере», либо «зрение на мёртвый образ Христа в церквах по праздникам». Впрочем, религиозные фанатики редко придают значение логической строгости в своей аргументации.

Итак, вернёмся к той фразе Соловьёва, цитирование которой мы прервали:

«В том общественном идеале братства или всеобщей солидарности, которому верил Достоевский, главным было его религиозно-нравственное, а не национальное значение»[422].

И далее:

«Уже в «Бесах» есть резкая насмешка над теми людьми, которые поклоняются народу только за то, что он народ, и ценят православие как атрибут русской народности»[423].

Просто поразительная «автоэтнофобия», а ещё точнее – «православофобия». С каким-то почти садистическим сладострастием, Соловьёв регулярно третирует всё русское, всё народное, всё православное, словно одна из его половин, не принадлежа ничему этому, пытается в нём самом избыть половину другую – русскую, народную и православную, доставшуюся ему от отца.

Однако вернёмся к нашей теме: пониманию Достоевским назначения русского человека. Итак:

«…народ во имя этой истины (христианской – А.П.) , в которую он верит, должен отречься ото всего в нём самом, что не согласуется с религиозной истиной»[424].

Вот так! Народ Швейцарии (куда у Достоевского и съезжались все революционеры из «Бесов» и куда исторические революционеры, типа Нечаева, действительно приезжали) не должен был отрешиться «ото всего в нём самом», а народ России – должен; народ Германии (откуда потом «бесы» съезжались в Россию в опломбированных вагонах) не должен был отрешиться «ото всего в нём самом», а народ русский – должен и т.д. и т.п.. Получается, что у Соловьёва присутствует двойная бухгалтерия.

И далее:

«Вселенская правда воплощается в Церкви. Окончательный идеал и цель не в народности, которая сама по себе есть только служебная сила, а в церкви…»

И чуть ниже:

«Итак, Церковь как положительный общественный идеал, как основа и цель всех наших мыслей и дел и всенародный подвиг – как прямой путь для осуществления этого идеала – вот последнее слово, до которого дошёл Достоевский, и которое озарило всю его деятельность пророческим светом»[425].

И где же Соловьёв нашёл у Достоевского «поэму» посвящённую «Церкви»? Может быть в старце Зосиме, который «дурно закончил». Или, может быть, в послушнике Алёше Карамазове, который должен был стать, по замыслу Достоевского, цареубийцей?

Итак, что же мы видим в действительности? Одни только религиозные грёзы Соловьёва, экзальтированного фанатика, придумавшего для себя какое-то «премордиальное иудео-христианство» прямо посреди Руси, утопающей в берёзовых рощах и дубравах – ведь христианство, изначально, т.е. по самому факту своего происхождения, и есть религия иудейская, но обращённая не к «избранному народу», а ко «всем народам» – которое он (Соловьёв) и хотел «воплотить и водухотворить» в России, стране изначально православной, глубоко укоренённой в живой связи с природой и миром, и которой глубоко чужды все эти маниакально-высокомерные проекты «покорения природы», построенные на чудовищном тезисе о том, что природа, якобы, «отдана человеку в обладание».

Теперь скажем несколько слов о «народе русском» и его назначении у Достоевского, но в понимании и прочтении Соловьёва:

«Достоевский никогда не идеализировал народ и не поклонялся ему как кумиру. Он верил в Россию и предсказывал её великое будущее, но главным задатком этого будущего была в его глазах именно слабость национального эгоизма и исключительности в русском народе»[426].

Поразительно, но именно эти две «слабости» и обусловили крах России в 1917 году. Так вот, оказывается, что так дорого Соловьёву. Ему были дороги «слабости русского народа». Я уже обсуждал, в связи с «всечеловечностью» и «всемирной отзывчивостью», возможные интерпретации этих качеств и сам задавал вопрос: а не являются ли они следствием слабости русского народа?

Соловьёв даёт твердый ответ: да, именно из этих слабостей – «подавленного национального самосознания» и «неразвившегося консерватизма» и вырастают его «многообещающие достоинства»:

«Две в нём черты были особенно дороги Достоевскому. Во-первых, необыкновенная способность усваивать дух и идеи чужих народов, перевоплощаться в духовную суть всех наций – черта, которая особенно