Лекции о Достоевском - Андрей Николаевич Павленко

явно обозначенное Достоевским в «Пушкинской речи» – оторвавшийся от народа слой, то есть слой, лишённый почвы, оказывается пустым и не просто бесполезным, но именно никчёмным. «Чаадаевщина», так гениально запечатлённая Пушкиным в образе Евгения Онегина, не находит себе в России места. Есть здоровье, силы, даже умственные задатки, но нет ценностей народа, нет опоры на почву! И что же в результате – постоянное критическое брюзжание о «неспособности России», её отсталости, но главное – собственная лишённость, бездарность и бесплодность, рождённые отринутостью от народа, от почвы. И в самом деле: если почва не питает – где же брать силы?

Именно эта бездарность, как и во времена Пушкина и Достоевского, так и в наше время, пытается закамуфлировать себя под «невозможность творить в окружении такого народа». «Гибнут у нас в России таланты»[429], – иронизирует Достоевский, вкладывая эти слова в уста Степана Верховенского. Этой бесплодности всегда мешает «страна» или «среда» или «народ», который, с «её» точки зрения, недостаточно развит. Как видим, и здесь – в области национального строительства – Достоевский увидел и понял столько, сколько не могли понять многие поколения «учёных мужей» и столетие после его смерти.

Итак, что же здесь главное? Главное в том, что «народ» (почва) и религия (понимание Бога) оказываются у Фёдора Михайловича неразрывно связанными. Они – суть одно.

Тема: Славянофильство

Сегодня сам термин «славянофильство» звучит забавно, ибо история показала, что программа «славянофильства» полностью провалилась. Уже не только дальние славяне – сербы, словаки, словене, чехи и поляки, но и ближние славяне – украинцы и белорусы, отложились от великорусского племени, правда, не без помощи пришлых в России поработителей, но ведь отложились! Конечно, сегодня, в случае Донецка и Крыма, мы видим иную ситуацию, но ведь только потому, что там доминирует опять же русское население. А те области, где большинство или почти большинство составляют украинцы или белорусы – по-прежнему поддерживают в отношениях с Россией дистанцию. А о поведении дальних славян сегодня уже и говорить не приходится.

Однако дело не в частностях, дело – в общем. Не существует никакого внутреннего единства славян, как, впрочем, и внутреннего единства германцев или романцев. Немцы всё последнее столетие воевали с англичанами (хотя «англы» и «саксы» – этнические германцы), а французы воевали с испанцами. Хотя последние и не являются этническими галлами, но, без сомнения, являются «романцами». Всегда, у каждого типа племён есть племя более сильное, выступающее лидером, племя, которое может повести за собой остальных.

Среди славянских племён таким племенем являются Великороссы. Так, впрочем, считал и сам Достоевский. Он понимал, что племени великорусскому предстоит пройти через отвержение славян, через их вражду к нему и политическую зависть. Пройти и потом – простить и принять под своё отеческое крыло. Судя по тем событиям, которые разворачиваются на наших глазах – так оно, видимо, и будет.

Тема «революционного подполья»

То, о чём было сказано выше – блуждание образованного (господствующего) слоя в поисках почвы – порождает, как именно состояние беспочвенности, (не сочтите за каламбур): благодатную «почву» для зарождения и распространения ядовитых плодов «революционного» переустройства мира, в целом, и Российской Империи, в частности.

Именно так: национальная беспочвенность порождает миазмы «революционного подполья». Здесь сразу возникает желание – связать «человека из подполья» с «революционным подпольем». И такая связка не является натянутой: и там, и тут внешний мир (в отношении находящегося в подполье) оказывается враждебным. В этом обнаруживается общее. В чём же тогда различие? Оно в том, что «человек из подполья» пассивно продолжает самоотравление подпольным ядом, а «революционный подпольщик» активно выбрасывает этот яд наружу – он берётся разрушить окружающий его мир во имя «высших интересов», и неважно, что это стремление к «высшим интересам» потребует десятки миллионов жизней в качестве «хвороста» для разжигания «мирового пожара».

Мы прекрасно помним из истории России, какие монстры были порождены этим подпольем 100–120 лет назад! Достаточно вспомнить имя одного только «симбирского чудовища»[430] – В. Ульянова (Ленина), патологически ненавидевшего свою родину (Россию) и желавшего ей скорейшей смерти и уничтожения.

Поразительно, но Достоевский это описал подробнейшим образом в «проекте Щигалёва». А всю грязь и нечистоты «революционного подполья» изобразил в образах Петра Верховенского (своеобразный прообраз Смердякова), Лямшина и Липутина.

Получается, что Достоевский глубоко продумывал и вопросы социологии. Даже здесь он оставляет след, который пригодится уже нам, живущим сто сорок лет спустя.

Да, где же ещё Достоевский не оставил следа?! Да, разве три его легенды – легенда о «Грешнике», легенда о «Затравленном мальчике» и легенда о «Великом инквизиторе» – не есть точно такое же провиденье сути проблемы времени и пространства, в первом случае, сути онтологической «неустранимости греха», во втором, и сути «обманутых надежд», в третьем? Он сумел провидеть и путь, по которому пойдёт наука, и путь, по которому пойдёт Европа. И что же?

Действительно, наука открывает формы связи пространства-времени (преобразования Лоренца); а Европа в конце ХХ и начале ХХI века приходит к утверждению гомосексуализма как нормы, то есть фактически подписывает себе биологический смертный приговор.

Достоевский успевает сказать своё веское слово везде, или почти везде. И какая нам разница – был он профессором философии по какойнибудь кафедре или нет! Главное в другом – в том, с чем никак не хотят мириться уже современные нам «беспочвенники» и «подпольщики»: Достоевский – выдающийся философ, равного которому в России в его время, просто не было. А раз так, то давно пора перестать игнорировать его имя в философских «реестрах» и педагогических курсах.

По моему глубокому убеждению, Достоевский должен прочно занять своё достойное место в ряду выдающихся русских философов, а результаты, им полученные, дают полное право считать его лицом русской философии в целом.

Машинописным набором значительной части текста я обязан А. Кузнецовой.

Приложение

Лицо русской философии[431]

Введение

В среде историков русской философии утвердилось мнение, сегодня ставшее самоочевидным, что существует некоторый ряд её самых ярких представителей, который принято упоминать всякий раз, когда речь заходит именно о философии русской. Перечень имён хорошо известен: «Соловьёв, Бердяев, Шпет» или «Соловьёв, Бердяев, Франк» и т.д.. Как мы видим, за Соловьёвым и Бердяевым имена могут меняться, но первые два принято рассматривать как «неизменные». Ведь именно Соловьёв[432] и Бердяев считаются в современной стране реформированного большевизма наиболее почитаемыми именами русской философии. Но насколько оправдана такая неизменность этих имён и такая уверенность в их устойчивости?

Сегодня, когда мы отмечаем «Всемирный день