И ты это видел - Давид Зильберман

Однако, хотя птицеферма всех нас немало выручала, но впоследствии из-за нее я едва не попал в гестапо. Дело было так.　

Непосредственным начальником нашей пятерки евреев поначалу был унтер-офицер Кинкель, санитар, он же и заведующий всем хозяйством. Мелкий делец, явный мошенник и прощелыга в прошлом, он и на военной службе продолжал спекулировать, разбазаривая направо и налево хозяйское добро немцев, а на вырученные деньги постоянно устраивал кутежи с окрестными пьянчугами.　

Когда при институте строили птицеферму, он не сомневался в том, что станет ее управляющим и неплохо на этом нагреет руки. Когда же оказалось, что шеф отдал эту «золотую жилу» какому-то «юде», он меня из-за этого люто возненавидел, но ничего не мог поделать, ибо по делам фермы я подчинялся непосредственно Штайнингеру.　

Но что могло быть страшней для еврея в то время, чем иметь своим злобным врагом немецкого унтер-офицера — начальника над моими товарищами из гетто и над моим сыном. Для мести представился случай, и события не замедлили развернуться.

В одно из воскресений, по обыкновению пьянствуя со своими собутыльниками, Кинкель каким-то образом дознался, что я купил у соседа продукты. Следовательно, у меня были деньги, а за это еврей подлежал смертной казни.　

Еле дождавшись утра, не протрезвившись еще как следует, он тотчас настрочил шефу рапорт, что Пейрос не сдал в гетто деньги и ценности. И, предвкушая удовольствие от предстоящей расправы со мной, не удержался, чтобы хвастливо не поделиться своей радостью с Давидом Долгицером:　

— Ваш Пейрос глуп, как осел! — изрыгал ругательства Кинкель. — Он должен был все золото и ценности отдать мне, а я бы для вас всех доставал продукты. Было бы хорошо и вам, и мне. А теперь пусть идет, старый дурак, в гестапо, пусть его застрелят или повесят в гетто на виду у всех ваших евреев, будет красивое зрелище!　

Прибежав к нам, Давид немедленно сообщил мне эту печальную весть. Стали мы думать, что делать. Бежать — так всем вместе. Если удрать одному, то расстреляют всех оставшихся, в первую очередь Мишу. А место, где можно скрыться, у нас еще не было подготовлено. В конце концов, после мучительных размышлений, перебрав все возможные варианты, я решил совершенно ничего не предпринимать, а довериться судьбе. Что будет, то будет. Лучше погибнуть мне одному, чем жертвовать остальными.　

Я теперь думал только о сыне и обратился к Перси, чтобы он не оставил его одного, если я погибну и, если им будет суждено выжить, был бы ему как родной отец. Мы обнялись и расцеловались со слезами на глазах. Весь понедельник я ходил подавленный, вздрагивал от звука каждой подъезжающей к институту машины, особенно со знаками СС, — не за мной ли? Но пока все было спокойно.　

Пообедали мы, как всегда, вместе, но чувство надвигающейся беды не оставляло нас. Все молчали. Чтобы рассеять тягостную атмосферу, я пытался, было, что-то острить, но лучше на душе от этого ни у кого не стало. Вечером, как обычно, я отнес в контору яйца. Присматриваюсь, но ничего необычного не замечаю. «Этот день еще мой, — думаю я, — кажется, пронесло». Но не тут-то было!　

Перед тем как запереть нас на ночь, Кинкель вдруг со злорадством объявляет:　

— Всем в «юденциммер», а Пейрос-отец к 10 часам в контору!　

— Ну, — думаю, — уже начинается…

Привел я себя в порядок, аккуратно пришил желтые звезды — в Клейстах мы их не носили, а в гестапо за одно это могли бы расстрелять. Стал я прощаться с Мишей и товарищами, обнялись мы, расцеловались. Что было у меня на душе, нетрудно себе представить.　

Ровно в 10 вечера я постучал в контору. В ответ на громкое «герайн» я вошел. За столом сидит Штайнингер, рядом его секретарша Елена Фриче с карандашом и бумагой, больше никого нет. Понимаю — будет допрос.　

— Явился по вашему приказанию, — сказал я, стараясь казаться спокойным.　

Шеф смотрит в бумагу и, не поднимая головы, негромко произносит:　

— Пейрос! Сегодня я получил сообщение, что ты имеешь золото, валюту и ценные бумаги. Я понимаю, что это твое, и меня не интересует. Я хочу только знать, правда ли это?　

— У меня действительно были деньги. Но когда в гетто был издан приказ об их сдаче, я их сдал. Теперь у меня никаких денег нет, — ответил я, не думая, конечно, ни в чем признаваться.　

— Но у меня имеется документ, утверждающий как раз обратное, — посмотрел на меня Штайнингер.　

— О полученном вами от господина Кинкеля сообщения и его содержании я знаю. В нем все неправда.　

Штайнингер, обычно выдержанный, уравновешенный — за все время моего пребывания в институте я редко слышал, чтобы он громко с кем-либо разговаривал, — тут вдруг он изменился в лице и в гневе, с силой ударив кулаком по столу, возмущенно обратился к секретарше:　

— Эти «юден» стали настолько нахальными, что контролируют уже мои документы! — и уже громким угрожающим тоном спросил меня: — Откуда ты это знаешь?　

— Сегодня утром господин Кинкель сообщил об этом Давиду Долгицеру, а тот мне, — спокойно ответил я, стараясь не терять самообладания.　

— Выходит, Кинкель докладывает евреям о поступающих ко мне бумагах! — говорит Штайнингер в большом недоумении, снова обращаясь к секретарше. — Как это понимать? Он не должен был так поступать, это же нарушение правил!　

Теперь я начинаю понимать, что обвинительные материалы против меня отступают на второй план, а настоящим обвиняемым становится Кинкель — за болтовню, как немец, перешедший границы дозволенного в обращении с евреями. И тут я решил использовать этот благоприятный момент и бить Кинкеля уже без пощады.

— Разрешите мне, пожалуйста, еще кое-что добавить о Кинкеле, — поспешно заговорил я. — Быть может, вам это будет неприятно услышать, но это правда.　

— Говори! — сказал шеф, утвердительно кивнув головой.　

— Я думаю, что вы знаете о систематических попойках, которые Кинкель устраивает по воскресеньям с самыми темными людьми нашего района, — начал я свои объяснения, — и это при его относительно небольшом жаловании… Как, по-вашему, откуда он берет на это деньги? Я вам скажу прямо — он ворует казенное добро. Помните, пропал длинный электрический кабель, вы долго искали его и напрасно? Так вот, Кинкель продал его. Или другое. После постройки птицефермы остались доски. Кинкель и их продал. Приехал на лошади какой-то крестьянин, и Кинкель приказал нам с Давидом помочь погрузить эти доски. Мы предполагали тогда, что он возвращает поставщику лишний материал, а оказалось, что крестьянин отвез доски к себе на хутор. Вы были тогда в Берлине, и Кинкель мог никого не опасаться. А