И ты это видел - Давид Зильберман

Самое главное, конечно, запастись «малиной» — надежным местом укрытия. Давид Долгицер, например, еще в конце 1943 года не раз говорил нам, что у него есть такое место в городе и он мог бы бежать туда в любой день, но было бы опасно спешить, так как, находясь в укрытии, рискуешь не только собой, но и жизнью семьи, которая тебя приютила. Поэтому, договорившись об общем плане побега, мы начали поиски надежного убежища, а бежать решили в самый последний момент, непосредственно перед уходом немцев.　

Мы договариваемся, что каждый должен установить связи со своими знакомыми и друзьями, живущими в «арийской» черте города и готовить место укрытия. Но, несмотря на то, что в Риге мы жили много лет, а некоторые даже родились и выросли в этом городе и хорошо знали своих земляков, знакомых, друзей, в поисках убежища из нас редко кто преуспел.　

— Нет, нет, ради Бога, не приходите, это опасно! — отвечали одни, другие ссылались на тесноту, соседей и еще на что-нибудь.

Еще в гетто я часто слышал, как ребята жаловались, что легче, пожалуй, пробраться в какую-нибудь неоккупированную немцами страну, вроде Испании, Швеции или на юг Франции, чем найти убежище в самой Риге. Много было отчаянных до безумия попыток побега из Рижского гетто, но в большинстве они закончились провалом.　

Юрист Борис Каплан со своим товарищем, например, почти добрались до Испании, но их задержали на границе, и впоследствии оба погибли. Известный в Риге адвокат Абраша Евельсон[146]забрался было на пароход, отправляющийся в Швецию, но был обнаружен эсэсовцами еще до выхода судна из рижского порта и был отправлен в гестапо, где его расстреляли. Перси Гурвич неоднократно уговаривал меня также предпринять подобный шаг — бежать в Вентспилс, а оттуда на рыбачьей лодке попытаться добраться до шведского острова Готланд (Висбю), до которого всего несколько часов хода. Я не верил в такие заманчивые на первый взгляд планы, а рассчитывал единственно на помощь соседей, полагаться на которых у меня были достаточно серьезные основания.　

Дело в том, что по сравнению с другими евреями, заключенными в таких концлагерях, как Спилве, Кайзервальд, TWL, НКР и др., мы находились в несравненно более благоприятных условиях, так как имели постоянный контакт со многими местными крестьянами и рабочими, проживающими в окрестностях Клейстов.　

Вблизи институтского здания стояли крестьянские домики с нехитрыми хозяйственными постройками. Видимо, в старые времена там жила обслуга барона, а в период нацистской оккупации там проживали трудолюбивые крестьяне — Пурини, Каминские и др., из поколения в поколение обрабатывающие здесь землю и разводящие скот. Их небольшие земельные наделы непосредственно граничили с территорией института, располагавшего большими земельными угодьями, а немцы, арендовавшие у них сельскохозяйственный инвентарь, нередко обращались к ним за советом — когда, что и на каком участке целесообразнее всего сеять и сажать.　

Поскольку крестьяне, как правило, не знали немецкий язык, а немцы — латышский, то мы, владеющие обоими этими языками, были посредниками между ними, и зачастую немцы отправляли нас к крестьянам без всякого надзора — то за пилой, то за лошадью, чтобы вспахать поле, то принести купленные семена и пр. В свою очередь, по просьбе крестьян, немцы посылали нас им на подмогу, особенно в горячую пору уборки урожая. Мы охотно уходили на целый день в поле и, понятно, старались не отставать в сельских работах от крестьян. Это был и вопрос чести — опровергнуть в глазах местных жителей утвердившееся мнение, распространяемое геббельсовской пропагандой, что евреи, мол, паразиты, не умеющие и не желающие трудиться.　

В дни уборочных работ в поле обычно выходила не только семья, которой принадлежал данный земельный участок, но на подмогу приходили и соседи. Работали дружно, а по окончании трудового дня все собирались на ужин за общим столом и, конечно, появлялась бутылка водки — тут не было ни господ-«арийцев», ни «неполноценных» евреев. Крестьянин-труженик уважает добросовестных работников, нас оценили, и это было самым важным.　

Впоследствии мы так сдружились с соседями, что, бывало, когда в воскресенье большинство немцев уезжали в город, мы тайком уходили к Пуриням посидеть часок-другой, послушать советскую или английскую радиосводку, узнать городские новости и т. д. А иногда, случалось, и в будний день зайдет Пуринь к немцам и попросит дать ему кого-нибудь из нас поработать на пару часов, а когда приведет домой, скажет:　

— А теперь садись, слушай радио, поболтаем, никакой работы для тебя нет, а назад не спеши, никуда твои немцы не денутся.　

Шло время. Наступила весна 1944 года, а с убежищем у нас дело не сдвинулось ни на шаг. Стало тревожно, фронт приближался, мы начали нервничать. Вот я и решил раз открыться старушке Пурине и рассказал ей о наших горестях и переживаниях.　

— Бежать бы нам пора, а бежать некуда. Прямо беда.　

— Да, — сочувственно ответила она, — с этим делом тянуть нельзя, понимаю. Ладно, — говорит, — одного вашего Михельсона я куда-нибудь да засуну. А других не смогу, — как бы оправдываясь, сказала она, — но если вы спрячетесь где-нибудь поблизости, то с едой я вам помогу. Ночью у нас на дворе вы всегда найдете кусок хлеба, молоко или что-нибудь еще…　

Меня очень обрадовали ее слова, я даже не ожидал, что она согласится нам помочь. В общем-то я знал ее плохо, мне разговаривать довелось с ней всего-то несколько раз, и я был приятно удивлен ее добротой и смелостью. Итак, по крайней мере, двое из пяти уже обеспечены укрытием.　

Шло время, вот уже конец июня, фронт приближается, а мы трое — я с сыном и Перси — все еще не знаем, куда бежать и где спрятаться. Мрачный и удрученный хожу я по двору возле птичника, все думаю об одном и том же. Прямо злость берет. Мир велик, а скрыться негде. Бежать отсюда нетрудно, куда легче, чем из гетто, но на первом же перекрестке тебя схватят, первая же попавшаяся баба тебя выследит и донесет — таких случаев было немало.　

Что бы я ни делал, гнетущая мысль ни на минуту не оставляла меня. Но вот неожиданно в одно из воскресений, когда большинство немцев были в отъезде, подзывает меня старушка Пуринь и говорит:　

— Я нашла для вас хорошее место — у лесника Купче. Лес он знает, как свой дом, и найдет вам такую дыру, что ни один черт не пронюхает.　

— А что он за человек? Можно ли на него положиться? — спрашиваю я.　

— Да,