И ты это видел - Давид Зильберман

Поскольку Перси работал в лаборатории, ему часто доводилось приходить сюда то за микроскопом, то за колбами или другими лабораторными принадлежностями, и, таким образом, он познакомился со многими работниками и рассказывал, что народ там неплохой — не выдадут. Вот почему мы решили направиться именно туда, тем более что особенно раздумывать было некогда — земля горела у нас под ногами, надо было немедленно перебазироваться.　

И вот в 2 часа ночи мы снова в Клейстах, на небольшом расстоянии от нашего Института научной зоологии. Мы с Мишей залегли в кустах, а Перси пошел в разведку. Лежим, прислушиваемся. Проходит час, другой. Перси все нет. Мы начинаем беспокоиться. Однако вокруг стоит безмятежная тишина. Уже начинает светать. Наконец, приполз возбужденный Перси и прошептал:　

— Ребята, ничего не спрашивайте, давайте за мной. Идите только очень тихо, не разговаривайте, потом все поймете.　

Мы подкрадываемся к зданию Serumstacija и поднимаемся на третий этаж, входим в хорошо обставленную двухкомнатную квартиру. Не слышно ни звука, никого нет. После того, как мы немного осмотрелись в квартире при брезжившем свете раннего утра и расположились, Перси сказал шепотом:　

— А теперь слушайте что было, — и начал рассказывать о своих только что пережитых приключениях. — Я постучал в квартиру доктора Баумана. Он сам открыл дверь и очень удивился, увидев меня, но был дружелюбен, предложил зайти, усадил за стол, поставил кофе, и у нас завязалась беседа. Он знал, что наша пятерка сбежала. (Впрочем, об этом уже знали все вокруг в Клейстах.) «Молодцы, дружные ребята! Хорошо, что смылись все разом и следов не оставили», — похвалил он. Когда же я сказал ему, что я не один, что со мной еще двое в кустах, он дал мне ключ от этой квартиры, но предупредил, что мы можем прожить здесь только два дня, не более, а затем должны уйти, так как немецкий офицер, проживающий в этой квартире и находящийся уже более недели в отъезде, на днях должен вернуться. «Кроме того, имейте в виду, что стены в доме тонкие и вас могут услышать из соседней квартиры, — продолжал он, — ходите неслышно, больше лежите, даже воду в уборной спускайте пореже, но народ здесь не вредный, никто вас не выдаст. Опасен только один Широн — ветеринарный фельдшер, он может донести».　

Такими были наши дела. В общем, пока все шло хорошо, удача сопутствовала нам. Срок был дан небольшой — два дня, но зато можно спокойно отдохнуть, поразмыслить — мы не где-нибудь в хлеву с коровами, как Руди Михельсон с Могильниковым, а в прекрасной квартире, да еще в немецком научном учреждении! И главное — никто за нас не отвечает и не рискует, никто, кроме нас самих. Но это укрытие только на два дня. Куда бы нам податься потом?　

Два дня пролетели, как сон, и начались наши скитания и мытарства: двое суток мы провалялись в соседнем сарае, затем перебрались на чердак дома и спрятались в каком-то водяном баке. Все это было крайне ненадежно — в любой момент могли появиться люди. Невероятно, что в эти дни нам удалось избежать чужих глаз, хотя мы находились буквально под носом у десятков людей.　

Спустя несколько дней Перси удалось установить контакт с шофером института Петровским, которого он хорошо знал, и тот согласился помочь нам и быть нашим связным.　

Петровский предложил нам убежище в стенах института — на чердаке над лабораторией. Туда никто не заходил, все боялись крыс, которых там было полно. Петровский пояснил:　

— Крыс там уйма, но вы их не бойтесь, они сытые и вас не тронут. Только и вы их не трогайте. В начале войны там благополучно скрывался целый месяц русский солдат. Никто его не выдал, он сам ушел.　

Мы были согласны на что угодно. Может быть, это и хуже, чем в сарае или водяном баке, но лучше, чем попасть в гестапо…　

Мы тотчас перебрались туда, постелили на полу сено и улеглись. Крыс здесь было действительно тьма, они все время шмыгали вдоль настила и стен. Особенно вначале было противно и жутко. Крысы большие, рыжие, жирные, с длинными, словно змеиными, хвостами, непрестанно бегают, суетятся, грызутся. А с наступлением ночи начинается сущий дьявольский концерт: пищат, свистят, стаями носятся по чердаку и так беснуются до рассвета.　

Первые несколько ночей мы совершенно не могли сомкнуть глаз, но постепенно привыкли и к этому. К чему только не приспособится человек! Лежишь, бывало, спокойно, свет зари пробивается из щелей крыши, а ты с любопытством наблюдаешь за жизнью этих неприятных, но, в сущности, безобидных тварей. А порой просыпаешься от того, что кто-то по тебе скачет или царапает. Отмахнешься, почешешься, прикроешься шинелью плотнее и дремлешь дальше, словно прожужжала или уселась на тебя какая-нибудь назойливая муха.　

Этот крысиный заповедник возник из-за овсяного амбара, находившегося под нами. Овес предназначался для кормления подопытных институтских лошадей, служивших источником крови для сыворотки. А поскольку никто с крысами не боролся, они здесь и расплодились в бесчисленном количестве. В этом царстве крыс мы, грязные, завшивевшие, оборванные, провели три недели. Наверняка провалялись бы там и дольше, если бы нас неожиданно не накрыли. Случилось это так.　

Еще доктор Бауман предупреждал нас, что в институте Serumstacija нам особенно следует опасаться ветеринара Широна. О чем бы тот ни говорил, он ни разу не упускал　случая похвалить Гитлера за то, что фюрер уничтожает евреев, и сожалел, что ему лично не пришлось участвовать в этом деле. Помимо своих непосредственных обязанностей ветеринара, Широн был и завхозом, и электриком, и еще кем-то. И вот однажды, в тот злополучный день, ему для чего-то понадобилось подняться на чердак, где мы скрывались. Он освещал себе путь электрическим фонариком и вдруг заметил Перси. От неожиданности и испуга Широн так опешил, что несколько мгновений стоял как вкопанный, с выпученными глазами, а затем развернулся и, словно ошалелый, стремглав помчался вниз.　

Стало ясно, что надвигается беда, но мы были совершенно бессильны что-либо предпринять: случилось это средь бела дня, на дворе толпилось много людей. Что делать? Вскоре к нам поднялся крайне взволнованный Петровский и сказал, что минут 10–15 тому назад в кабинет к доктору Бауману влетел взбудораженный Широн и сообщил, что на чердаке лаборатории он увидел того «высокого черного еврея», который приходил к нам из института зоологии.　

— Вы понимаете, доктор, что у нас творится! — захлебываясь от волнения, тараторил фельдшер