И ты это видел - Давид Зильберман

Солдаты носились взад-вперед, тянули телефонный кабель. Офицеры орали во все горло, подгоняли солдат, те нервничали, сновали, словно муравьи по муравейнику. По-видимому, здесь временно обосновывался штаб. Мы не спускали с немцев глаз, затаились, лежали не дыша. Вдруг к Каминским вошел какой-то унтер-офицер и приказал хозяину немедленно покинуть дом — он нужен немцам.　

Каминский — человек очень скромный, спокойного нрава. Он ни слова не возразил, и солдаты принялись выносить во двор его нехитрые пожитки и устраиваться в доме. Каминский запряг лошадь и начал укладывать свое добро на телегу. Что делать нам? Решение пришло мгновенно: мы тихо слезаем с чердака и незаметно подходим к нашему изгнанному хозяину. Немцы здесь чужие, недавно прибывшие, они никого из жителей не знали, и мы втроем решили сойти за жителей Клейстов. Изображая местных крестьян, принялись помогать Каминскому упаковывать вещи, вывели из хлева коров, привязали их к телеге и на глазах всей немецкой солдатни, заполнившей двор, благополучно прошли мимо.　

Семен и Михаил Пейросы в гостях у своего спасителя Яниса Каминского

Наш обоз направился к лесу и примерно в километре от дома Каминских мы устроили привал. Вскоре к нам присоединились и другие жители Клейстов: одни — тоже изгнанные из домов, другие — из страха перед бомбежками и боязни немецких солдат. Было очевидно, что через день-два немцы убегут отсюда насовсем.　

К вечеру немцы уехали, видимо, боялись окружения, чтобы не очутиться в «котле». Жители начали возвращаться в свои дома. Крестьяне опасались, что при отступлении немцы будут поджигать дома и хозяйственные постройки. Во избежание гибели скота они решили держать его недалеко в поле. Нашей тройке Каминский предложил охранять и пасти общий скот — и мы будем в сравнительной безопасности, и коровы под надзором. Дали нам теплые тужурки, рукавицы, оделись мы, вооружились кнутами, расположились в поле, скот с нами — словом, нашли себе занятие и новое амплуа — мы теперь пастухи!　

Рядовой Михаил Пейрос. Конец 40-х гг.

Под нашим присмотром были 17 коров и две лошади. Правда, для такого скромного стада трое пастухов многовато, но делать нечего. Зато на свежем воздухе хорошо, а главное, мы чувствовали себя свободно. Никто не обращал на нас никакого внимания. Плохо только, что ночи стояли холодные и некуда было зайти отогреться — сырость пронизывала до костей, хорошо еще, что не было дождя. Целыми днями мы смотрели в сторону Риги. Когда же, наконец, придут наши! Но вот видим: немецкий поезд, идущий в сторону Болдераи, остановился у моста и дальше не идет. Стоял он час, другой, значит, думали мы, мост взорван — это уже для немцев конец, отступление закончилось. А тут появились и пролетели над нами советские «кукурузники»[149]. Мы сорвали шапки и, размахивая ими, приветствовали криками наших летчиков. Наверное, это последняя разведка перед новым броском вперед. Скорей бы! Но радость наша быстро сменилась тревогой. Смотрим, нам машут руками немецкие солдаты, охраняющие мост, которых до этого мы не заметили. Очевидно, мы выдали себя, и они обратили на нас внимание. Быстрыми шагами к нам подошел солдат и закричал:　

— Быстро, черт побери, перебирайтесь через мост, сейчас будем взрывать, никакой переправы больше не будет! Ну, скорей! Скорей, черт вас возьми!　

Мы погнали скот к мосту. Приблизились к речке. В голове была единственная мысль — как бы отделаться от этих последних немецкий вояк.　

У мостика стоял немец с нашивками, в каком-то чине, пристально посмотрел на нас, переводя взор с Перси на меня, на коров, лошадей, снова — на Перси… Ну, подумал я, беда! Только бы не влипнуть в самую последнюю минуту. И тут немец заорал на все горло на Перси:　

— Стой! Да ты же еврей! Документы! Чем занимаешься?　

Ясно, почему нацист придрался именно к нему: молодой, высокий Перси, лет 25, с характерным еврейским лицом, с большим носом. Я, видимо, был больше похож на латышского пастуха, ну а Миша еще мальчик.　

— Я у крестьян работаю, сам из этой деревни, меня все знают… — стал Перси быстро объяснять немцу.　

— Хватит! Я сам вижу! Идем в штаб, там разберутся… — и приказал солдатам стоять на мосту и не спускать с нас глаз, а сам взял одного солдата и повел Перси в свой штаб.　

Плохо дело. Это уже совсем глупо — погибнуть накануне освобождения. Неужели у нас такая злая судьба?! Но, видимо, так уж было предначертано свыше, чтобы Перси Гурвич остался в живых, окончил после освобождения три факультета, стал ученым, доктором наук, известным педагогом, автором многочисленных трудов на многих языках…　

Но именно в эти минуты, когда два нациста под конвоем вели Перси на расправу, Пуриня и Каминская шли доить коров и, не найдя скот на обычном месте, почуяли что-то неладное.　

Завидев нас издали, они, не раздумывая, пустились почти бегом к мостику, а по дороге встретили арестованного Перси под конвоем солдат.　

— Перси, ты куда? — спросила Каминская его по-латышски, чтобы немцы не поняли.　

— Да вот, ведут в штаб, выручайте, скажите им, что я здешний, ваш рабочий…　

Мария Каминская, обычно тихая, как и ее муж Янис, малоразговорчивая женщина, местная прибалтийская немка и, естественно, владеющая немецким языком, поняв, что грозит Перси, моментально преобразилась и во весь голос закричала, обращаясь к главному немцу, тому, кто был с нашивками:　

— Ты куда его ведешь?　

— В штаб! Это еврей, я же вижу!　

— Сам ты еврей! — напустилась на него Каминская. — Он здешний, живет здесь много лет и работает у меня. У него дом сгорел и потому он валяется у кого день, у кого ночь. Поживешь, как он, посмотрим, как ты будешь выглядеть.　

— Врешь, старуха! — огрызнулся немец. — Ты знаешь, что тебе грозит за вранье!　

— Да, знаю, конечно!　

— Тогда идем вместе со мной в штаб.　

— Слушай, я сама немка и твоего штаба не боюсь. Вот что я тебе скажу: ты солдат, и у тебя нет другого дела, как только ходить по штабам взад-вперед. А у меня работы много: и коров подоить надо, и в поле поработать, и обед приготовить, и белье постирать, и еще много других дел, о которых у тебя и понятия нет. Некогда мне с тобой возиться. А моего рабочего отпусти, у него тоже всяких дел полно, еле управляется. Вот что я тебе скажу: после того как сменишься, приходи ко мне — я живу вот в том доме —