Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис

Апаш Жюло

Знаком вам апаш Жюло? Жиголетт его маруху зовут.

В Бельвиле их логово, но Монмартр их пастбище и приют.

Жюло худощав и росточком мал, сущий юнец на вид,

Но кто его примет за сосунка, того Жюло удивит.

Мышцы как сталь у него, и как кот ловок он и усат,

И если жизнь надоела вам – померяйтесь с ним в сават.

А девка его белобрыса, пышна и, как корова, глупа,

На плас Пигаль ее место, где бродит всякая шантрапа.

Работает по вечерам она, вы встречали ее не раз —

Три гребня во взбитых кудрях и наглый прищур бесстыжих глаз.

Но однажды в облаву попал Жюло, это ночью было, в Клиши.

Набросились с двух сторон на него разъяренные легаши,

Два здоровых амбала взнесли кулаки – скосил бы его любой,

Но женщина бросилась наперерез и его заслонила собой.

Достались оба удара ей, рухнула тяжело,

И смертельно бледна, шептала она: беги, спасайся, Жюло!

Но Жюло не бежал, он к сердцу прижал руку своей Жиголетт,

И его замели, и поволокли, надевши стальной браслет.

А я – художник шальной и люблю веселиться и пить вино,

И как-то раз меня с пьяных глаз занесло в бар «Сирано».

Девки с котами пасутся там и всяческое жульё.

Было триста франков в моем кошельке – скопил заплатить за жильё.

Не помню, что пил я, и как ушел, и как добрался домой,

Очухался утром в своей мастерской – ни гроша, хоть иди с сумой.

Шаром покати в карманах – хотя б на смех один сантим,

Но пропить триста франков я не мог – кто-то ноги приделал им.

А хозяин мой – строг, и меня за порог без лишних выставит слов,

Мол не платишь в срок – получи урок, мне не надо таких жильцов.

Задумался горько я, как мне быть, и тут постучали в дверь.

«Открыто!», – я буркнул не глядя – и вдруг слышу, хоть верь, хоть не верь:

«Вот ваши триста франков, mon vieux! Вчера вас так развезло,

Что я их решил прибрать от греха», – сказал мне апаш Жюло.

Так вот и свел знакомство я с Жюло и его Жиголетт,

Немало стаканчиков с ним пропустил и выкурил сигарет.

Немало узнал я о жизни другой, опасной, как темный лес:

О подлых легавых, отсидках, облавах, о кражах со взломом и без.

Порой Жюло бывал без гроша, порою сотни швырял:

Бомбанул фраерка, поубавил жирка, – небрежно он объяснял.

Но был он мил и любезен всегда, веселый ведя разговор,

Словно мирный житель, а не грабитель, головорез и вор.

За Вандомской площадью есть бистро, я зашел заложить за жилет —

Вижу, сидит там апаш Жюло с марухой своей Жиголетт.

Чем-то он озабочен, и она что-то очень серьезна на вид и грустна.

Я к ним подхожу: «Привет, ребятишки! Не выпить ли нам вина?

Но что-то грустны вы и даже бледны? Не беда ли какая стряслась?»

И ответил Жюло: «Малость не повезло… И впрямь неприятность у нас.

Нашему брату, проныре и хвату, обуза никак не нужна,

А тут с Жиголетт такой камуфлет…Залетела, короче, она».

Жиголетт сказала с тоской в глазах: «Если б жили как люди мы…

Я б рожала спокойно, живи мы достойно, чтоб не бояться тюрьмы,

А так… Но что делать, куда деваться, семь бед, а ответ один.

Я решила: если пацанка будет, назову ее Анжелин».

«Выше голову, детка! – сказал я. – Редко жизнь бывает вовсе дрянной.

Давайте-ка мы за здоровье малышки хлопнем сейчас по одной!»

Долго и скучно тянулась зима и наконец убралась.

В апреле с известьем явился Жюло: пацанка на свет родилась.

«Ох, придушил бы отродье это, – ворчал, – прямо жизни нет!

Но приходится гадость эту терпеть ради моей Жиголетт».

Я только смеялся: ведь он притворялся, что дочке ничуть не рад —

Как дитя, был он счастлив и горд как самый гордый аристократ,

Но все ругался и возмущался, и клялся мне – смех и грех! —

Что для Жиголетт он теперь никто, ей девчонка дороже всех!

Но раз прибежал он ко мне ввечеру, в глазах тревога и страх.

Я сунул ему сигарету – она сломалась в дрожащих руках.

«Там… Анжелин… у ней жар и сыпь… и губы все обмело…

Она умирает, пацанка моя», – плакал апаш Жюло.

И он провел у постели ее не одну бессонную ночь.

Но Анжелин молодцом держалась, болезнь отступила прочь.

Жюло пригласил меня на обед: жаркое, вино и сыр,

И радостен был в их тесном домишке наш скромный праздничный пир.

Малышкой любуясь, вовсю веселились мать со счастливым отцом,

Но если Жюло отпускал по привычке шутку с солёным словцом,

Грозила пальцем ему Жиголетт: укроти при ребенке язык!

И замолкал смущенно апаш, что язык укрощать не привык.

А малышка прелестна была и нежна, золотые кудряшки, как шелк,

И отец, на нее засмотревшись, задумался и приумолк,

А потом сказал мне серьёзно, глядя на женщин своих:

«Мне надо работать побольше, mon vieux, ведь теперь я пашу для троих».

И он наработал, да так, что вскоре явились ажаны в дом, —

И на год закрыли апаша Жюло за прочным тюремным замком.

Не раз я пытался их навестить – заперт был дом и пуст.

Но как-то в прачечную зайдя, где воздух от пара густ,

Увидел девчушку я в уголке – она там пыталась играть,

А над корытом склонясь, белье терла прилежно мать.

Долго тянется год для тех, кто ждет – но вот из тюрьмы наконец

Явился к дочери и жене, сияя от счастья, отец.

Их целуя, сказал он: «Я завязал! Я сыт по горло тюрьмой!

Вором отправился