Темный Лорд Устал. Книга XII - Тимофей Афаэль

— Тебе-то что не так? — спросил Илья. — Ты себя любишь.

— Люблю, но в разумных количествах. Мне достаточно одного меня, а не десяти. — Дед прищурился на отражение. — И потом, знаешь, что я скажу? Человек, который устраивает такое у себя в лифте, — он же на себя каждый раз смотрит. Каждый день, по нескольку раз. Это, Илюха, диагноз.

— Это стиль, — сказал Долгорукий, не отрываясь от разминки кистей.

— Это диагноз.

Долгорукий стоял в центре кабины и медленно сгибал-разгибал пальцы, разогревая суставы. Себастьян, наблюдавший за ним искоса, отметил, что князь пребывает в отличном расположении духа. У бывшего регента чуть подрагивал уголок рта, а глаза были живые, как у человека, идущего на давно обещанный концерт.

— Дмитрий, — сказал Илья. — Ты чему улыбаешься?

— Предвкушаю беседу.

— Он финансист. Он всё расскажет через пять минут.

— Вот и посмотрим. — Долгорукий размял последний палец. — Я, знаешь ли, давно не работал с этой породой. Двадцать лет назад такие в моём кабинете держались до третьего часа, а один банкир, помню, вообще ничего не сказал, и я его отпустил его чисто из уважения. Интересно, что нынешние могут.

— Нынешние жиже, — авторитетно заявил дед.

— Не суди заранее.

Себастьян тем временем открыл саквояж и в последний раз проверил комплектацию. Всё было на местах: скатерть бархатная, чёрная. Щипцы для сигар. Скальпель. Медицинский зажим. Паяльник со следами ржавчины на жале, который он сегодня утром специально не стал чистить, поскольку эстетика операции требовала подлинности.

Он закрыл саквояж.

Индикатор мигнул: восьмидесятый этаж.

— Господа, — сказал Себастьян. — Прибыли.

Двери разъехались, и в лицо ударил запах хлорки, лаванды и очень дорогого шампанского.

Пентхаус был устроен так, чтобы гость немедленно понял, сколько он стоит.

Двести квадратных метров без единой перегородки. Панорамные окна во всю стену, за ними — вся ночная Столица в огнях, лежащая внизу, как разложенный ковёр. Мраморный пол с подогревом, белый диван размером с небольшую баржу, стеклянный журнальный столик, абстрактная картина в полстены. И в дальнем углу, у самых окон, — джакузи, из которого поднимался пар и доносилось пение.

Пел барон Корф. Пел он неважно, зато с чувством.

Себастьян прошёл к журнальному столику, поставил саквояж и приступил к сервировке.

Дед тем временем осмотрелся, выбрал позицию и с наслаждением рухнул на белый диван — как был, в уличных ботинках, закинув ногу на подлокотник. Достал из внутреннего кармана сигару, обрезал, прикурил и выпустил в дизайнерский потолок первое облако дыма.

Долгорукий встал перед картиной.

Картина представляла собой три красных пятна и косую чёрную линию на сером фоне. Князь разглядывал её с искренним интересом энтомолога, обнаружившего незнакомое насекомое.

— Дмитрий, — позвал дед с дивана. — Что там?

— Не могу разобрать. — Долгорукий чуть наклонил голову. — По манере — что-то модное. По исполнению — мой внук в четыре года рисовал живее.

— А стоит небось как дом.

— Как два, — сказал Долгорукий. — Я такое видел на аукционе в позапрошлом году. Знаешь, в чём фокус? Это не картина, а способ перевезти два миллиона через границу в багаже.

— Ловко, — одобрил дед.

Пение в джакузи оборвалось.

Раздался плеск, шлёпанье босых ног по мрамору, и в гостиную, кутаясь в шёлковый халат, вышел хозяин.

Барон Максимилиан Корф был именно таким, как на фотографии в досье: холёный, спортивный, с тем ровным загаром, который не берётся от солнца. Мокрые волосы прилипли ко лбу. В руке он держал бокал.

Он сделал два шага в гостиную и остановился.

Секунды три он смотрел на происходящее молча. Себастьян, не прерываясь, расстелил на стеклянном столике чёрную бархатную скатерть — та легла ровно, без единой складки, — и принялся выкладывать инструменты.

Щипцы для сигар легли первыми. Себастьян выровнял их параллельно краю стола.

— Что… — сказал Корф. — Что здесь происходит?

Скальпель. Себастьян положил его рядом со щипцами, соблюдая интервал в два пальца.

— Кто вы такие⁈ Вы вообще знаете, кто я⁈

Медицинский зажим. Интервал два пальца.

— Я барон Корф! Я вхожу в попечительский совет! У меня адвокаты, которые сотрут вас в порошок вместе с вашими… вашими… — Он ткнул бокалом в сторону дивана. — Вы курите в моём доме⁈ Вы в ботинках на моём диване⁈

— В ботинках, — согласился дед, стряхивая пепел на белую кожу. — Диван, кстати, дрянь. Мягкий больно, спину не держит.

Паяльник Себастьян выложил последним — по центру композиции, как и полагается главному предмету. Рядом аккуратно размотал шнур и положил вилку на край стола, чтобы была на виду.

Отступил на шаг. Оглядел натюрморт критическим глазом.

Слегка подправил положение зажима.

— ОХРАНА! — заорал Корф. — Игорь! ИГОРЬ, СЮДА!

Крик ушёл в пустоту и растворился под высоким потолком.

Никто не пришёл.

Корф медленно опустил бокал. По его лицу Себастьян, наблюдавший вполглаза, прочёл всю последовательность: сначала недоумение, потом первое настоящее понимание, потом попытку прогнать это понимание обратно.

— Игорь! — крикнул он ещё раз, уже тише.

— Игорь внизу отдыхает, — сказал дед с дивана. — И ребята его отдыхают. Все двенадцать. Себастьян, сколько там на всех ушло?

— Одиннадцать секунд на троих в вестибюле, ваша светлость. На остальных у вас ушло четыре минуты.

— Четыре минуты! — Дед хохотнул. — Слышь, барон? Ты за этих спортсменов сколько в месяц платишь?

Корф стоял на мраморном полу в мокром халате, и с его волос капало.

— Кто вы? — выговорил он.

Долгорукий отвернулся от картины.

— Присаживайтесь, барон, — сказал он, указывая на кресло напротив стеклянного столика. — Побеседуем.

Корф посмотрел на говорившего — и бокал выпал у него из руки.

Стекло лопнуло о мрамор, шампанское растеклось лужей, но никто не обратил на это внимания, потому что барон Максимилиан Корф стоял с открытым ртом и медленно белел под своим загаром.

— Долгорукий, — просипел он.

— Узнали, — удовлетворённо отметил князь. — Приятно. Я, признаться, опасался, что нынешнее поколение уже не помнит стариков.

— Вас… вас же не существует. — Корф отступил на шаг. — Вы под домашним арестом. Вы… в отставке, вы фикусы выращиваете, все знают!

— Выращиваю, — согласился Долгорукий. — Уже двадцать три штуки. Могу показать фотографии, у меня есть.

Взгляд Корфа заметался