У истоков американской истории. Массачусетс. Мэриленд, 1630-1642. - Лев Юрьевич Слёзкин

волю», как писал Кейн, мог и прибить его, во всяком случае с радостью бы наблюдал «телесное наказание». Смирять же было необходимо. Возмущение дороговизной волновало народ, оно нашло отклик в собрании, а также в конгрегации, где раздавались требования отлучить Кейна от церкви. Здесь Коттон прямо встал на защиту «заблудшей овцы». Произнесенная им речь не делала чести прославленному проповеднику. То было жалкое жонглирование библейскими текстами и неубедительными похвалами Кейну как человеку гостеприимному и покладистому прихожанину (У, I, 318).

Олигархия заботилась не о благе «всего общества». Она заботилась о политических и экономических интересах «аристократии», которая в лице Кейна обирала колонистов, а в лице Коттона и Уинтропа защищала порядок, при котором кейны могли действовать почти безнаказанно. Почти — та грань, где приходилось сдерживать «руку Бога», разрешавшую поднимать цены, чтобы «большое недовольство в стране» спекуляциями купцов не вылилось в новую антиномию.

Богатый купец, наживавшийся на нужде колонистов, нашел защитников в магистрате и среди священников, отделался легким наказанием и продолжал свои спекуляции. Приблизительно в то же время два сервента, проступки которых суд даже не счел нужным регистрировать, были осуждены на рабство[468]. Двух хозяев, которые досрочно отпустили на волю своих сервентов, подвергли штрафу[469]. Иначе говоря, социальные различия были неотъемлемым критерием для вынесения судебного решения.

Автор, сообщивший последний из приведенных фактов, утверждал, что в Массачусетсе «сервент был защищен против жестокого обращения». В подтверждение он приводил три примера (1638 и 1640 гг.): двух хозяев оштрафовали за жестокое обращение с их сервентами, а одного хозяина за то же лишили его сервента[470]. Автор не подумал о том, каких пределов должна была достичь жестокость, чтобы вызвать у хозяев, составлявших суд магистрата, сурово каравший любую провинность сервентов, необходимость возбудить дело против таких же хозяев, как они сами. В этом отношении представляет исключительный интерес суд над Мармадюком Перси из Сейлема (У, I, 319–320).

«Тщательное расследование давало основания для обвинения в убийстве». Жертвой Перси был юный сервент, имени которого Уинтроп, как обычно, не называет. Суд не мог решить вопроса, предавать ли хозяина казни или нет, а потому постановил отложить дело до следующего заседания. Пока же несколько ассистентов и губернатор взяли обвиняемого на поруки. Во время повторного суда были даны свидетельские показания, «которые вели к оправданию Перси». Все судьи, кроме двух, решили снять с него обвинение. В конце концов это решение, при двух воздержавшихся, было утверждено. Уинтроп пояснял: «Мальчик плохо содержался, хозяин беспричинно его наказывал и плохо кормил. Потом мальчик получил удар по голове, который проломил ему череп, как показало вскрытие после его смерти. Два обстоятельства вызывали сомнение: первое — мальчик перед смертью заявил, что хозяин нанес ему рану мерилом[471] и палкой от метлы (он заявлял об этих фактах в разное время); второе — мальчик сообщил и другое: будто его рана — результат падения с древесного сука; других свидетельств не было».

Добавим, что слова мальчика о падении с дерева суду сообщили те, кто брал обвиняемого на поруки и кто голосовал за его оправдание. Даже если предположить, что мальчик оговорил хозяина из мести и хозяин не заслужил наказания за предумышленное или случайное убийство, то хозяина все же следовало наказать за доказанное жестокое обращение с сервентом, да еще ребенком. Он был оправдан. Автор, который утверждал, что «сервент был защищен против жестокого обращения», не приводит этого примера.

Перси судили в сентябре, а в ноябре начались заседания очередного Общего собрания. «На Общем собрании (At the general court)…», — начинал о нем рассказ Уинтроп. Далее шла речь о желании двух поселков Нью-Гэмпшира отдать себя под власть массачусетского магистрата. Уинтроп продолжал: «На этом собрании (At this court) возник спор между губернатором и казначеем». Разбиралось дело о конфискации на одном из кораблей у некоего Гиббинса 500 ф. ст. Казначей магистрата Беллингхэм задавал капитану корабля вопросы. Уинтроп прервал казначея, заявив, что тот повторяется. Беллингхэм возражал, сославшись на то, что в суде губернатор не располагает преимущественными правами. Уинтроп упорствовал. Ассистенты поддержали губернатора, но рекомендовали Беллингхэму, если он желает, апеллировать к Общему собранию, «так как депутаты не присутствовали на заседании, ожидая, когда дело будет закончено». Уинтроп обиделся на ассистентов, которые «без должного порицания» приняли «такой общественный афронт» своему руководителю. Он пожаловался собранию, но оно отнеслось к происшедшему так, «будто никакого нарушения общественных норм не произошло» (У, I, 321–322).

Читатель, вероятно, обратил внимание на некоторую неясность. Уинтроп начинал рассказ об Общем собрании. Потом, хотя он и писал at this court, речь явно шла о суде магистрата (суд магистрата ведь тоже именовался court, court of assistants), что подтверждается специально упомянутым отсутствием депутатов. Увы, подобная неясность обнаруживается в источнике неоднократно. Уинтроп знал, о чем писал, а потому не очень заботился о точном определении. Кроме того, судебные функции магистрата, который являлся главным, а долгое время и единственным судом колонии, и Общего собрания, которое с 1635 г. стало играть роль Верховного суда, то сливались, то разграничивались. Иногда, как это было в период антиномийского кризиса, Общее собрание становилось судом как бы спонтанно. Вероятно, четкости не было в самой юридической практике колонии того времени. С одной стороны, потому что институты еще формировались, а с другой, — потому что олигархию устраивала существовавшая нечеткость, давая ей и ее вождю большую свободу действий. Недаром так долго лидеры колонии оттягивали составление свода местных законов.

Продолжали оттягивать: «Народ уже давно желал иметь свод законов и считал, что находится из-за его отсутствия в условиях, не обеспечивавших его безопасность, тем более при наличии чрезмерной власти в распоряжении магистрата… Наконец, дело было поручено м-ру Коттону и м-ру Натаниэлу Уорду, и каждый из них составил свой образец, представленный данному собранию, которое передало их на рассмотрение губернатору, его заместителю и некоторым другим, чтобы они за три месяца, до следующего собрания, окончательно подготовили документ. Два важных соображения побудили большинство членов магистрата и некоторых священников не очень спешить с этим делом» (У, I, 323). Соображения эти Уинтроп сформулировал следующим образом: 1. Непонимание народом того, что законы создаются не сразу, а по необходимости, от случая к случаю, становясь обычаем и постепенно закрепляясь. 2. Непонимание народом того, что свод местных законов неизбежно придет в столкновение с предписаниями хартии, которая обязывает не издавать законов, противоречащих английским.

Не нужно быть очень проницательным, чтобы видеть желание магистрата издавать законы по своему усмотрению, от случая к случаю изменяя их; чтобы видеть в ссылке на английские