За Родину! Неопубликованное - Владимир Николаевич Войнович

есть такие, которых в любое время по пальцам пересчитать, каждый из них создает свой неповторимый и ни на кого не похожий мир. Такого писателя не может заменить никто. Мир, созданный Искандером, не мог бы создать ни Толстой, ни Чехов, ни Пушкин — никто, кроме Искандера. Он создал свой язык, свой стиль, своих героев, свою страну, похожую на Абхазию, но это все-таки не Абхазия, а (можно назвать ее так) Искандерия. Миллионы людей его прочли и еще, я надеюсь, будут читать, восторгаться его фантазией, его героями и антигероями, его мыслями, его шутками и афоризмами, и он этого вполне заслужил. Но…

Без «но» не получается. На его похоронах, где я по уважительной причине отсутствовал, как мне передавали, была высказана мысль, что Искандер был настоящий писатель и потому не лез в политику. Ну да, не лез. Было время, когда лез, а потом перестал. На волне перестройки опять полез, а попозже опять перестал. Хотя что такое политика в наших условиях? Вот вы идете вдоль речки и видите — кто-то тонет и взывает о помощи. Вы бросаетесь в речку и с риском для себя самого спасаете тонувшего. Можно ли назвать это политикой? А если вы пытаетесь защитить кого-то от неправых гонений, если некоего человека, близкого вам или неблизкого, преследуют, сажают в тюрьму или творят над ним иную расправу, а вы за него вступились, несмотря на осознание того, что и с вами могут поступить точно так же, это не политика. Это что-то другое. Мое поколение еще застало времена, когда расправы над людьми чинились не только специальными органами, а всеми людьми, которые назывались общественностью. Типичный случай: вашего коллегу на собрании коллектива обвиняют в чем-то, в чем он не виноват. Все знают, что он не виноват, но всем говорят, что виноват, и каждый должен согласиться с этим поднятием своей руки. Не буду говорить о тех, кто виноват. А о тех, кто будут оголтело — из карьерных соображений, личной ненависти, или просто потому что подлец, горячо поддерживать заведомо ложное обвинение. Но большинство, подавляющее большинство к этой категории не принадлежат, и в душе все против, творящегося беззакония. Но каждый думает: если я проголосую против и даже просто воздержусь, то я этого человека не спасу, а сам стану следующей жертвой. Страх заставляет его пренебречь голосом совести, и он голосует вместе со всеми. Потом он будет страдать, пить водку или еще как-нибудь еще глушить свою совесть. Но среди множества людей попадаются отдельные, которым тоже страшно, но совесть и стремление к справедливости не позволяют им участвовать в коллективном уничтожении человека. Такому человеку тоже может быть страшно, но совесть требует от него перешагнуть через страх, и он поднимает свою дрожащую руку против. «Не могу молчать» Толстого — это не политика. Это крик души. В конце шестидесятых годов прошлого века диссидентское движение началось с того, что Искандер тоже выступал в защиту гонимых людей. До какого-то времени. Потом, когда всех писателей-«подписантов» наказали, многие стали уклоняться. Какое-то время и я уклонялся, полагая так, что этим людям, которых сажают, я помочь никак не могу, а себе наврежу — это точно. И держал себя за глотку. Потом перестал и был произведен в звание диссидента. Что касается Фазиля, то он тоже никаких писем больше не подписывал, но потом принял участие в создании альманаха «Метрополь». Это была не такая героическая затея, как нам задним числом выдают ее участники, но тем не менее двух писателей — Ерофеева и Попова исключили (не успев принять) из Союза писателей, Липки и Лиснянская из солидарности сами из Союза вышли. Аксенов вышел из Союза и уехал в Америку. Другие — Искандер, Битов остались и подверглись долгой опале. Я встречал в это время Фазиля, и кое-какие вещи мы с ним обсуждали. Ему, свободолюбивому, честному и совестливому кавказскому человеку многое, что происходило в стране, не нравилось, но он сжал зубы и молчал. Наш общий друг Бен Сарнов однажды рассказал ему о жизни одного из диссидентов, о жизни в условиях постоянной слежки. Он сказал: «Я бы так не смог». Короче, он уклонялся от выступлений по острым вопросам. Последнее время он, как я слышал, много болел и, может быть, вообще не очень воспринимал происходящее. А ты что ж, Николай Глазков? Аль забоялся? Забоялся. Но внутри него (он же был гордый кавказский человек) все бушевало. Происходящее в нем было, может быть, тем, что Александр Бек назвал «сшибкой» — когда характер требует сказать правду, а страх вынуждает смириться с ложью. Может быть, от этого была его душевная болезнь, которой он страдал.

Но как бы то ни было, он создал целый мир. Его выступления в защиту кого бы то ни было имели очень маленький КПД, и если бы их было даже намного больше, его основные заслуги оценивались бы не ими. Есть люди, вроде Пети Верзовенского, которым вообще наплевать на любого писателя, на любой талант, и гражданские подвиги они ценят намного выше художественного слова. Я помню, одна ярая диссидентка советовала Окуджаве разбить прилюдно гитару и высказать свое отношение к советскому строю и правам человека. Если бы Булат последовал ее совету, то окончил бы жизнь в лагере или психушке и прослыл бы героем, но мы не услышали бы многих его песен, которые он к тому времени еще не сочинил.

Это я к чему? К тому, что Фазиль Искандер был замечательный писатель — создатель своего неповторимого мира. Когда-то он участвовал в гражданском протесте. Но, если бы даже совсем не участвовал, его мир остался бы его миром. Его участие, как и участие почти любого другого (кроме, может быть, Сахарова и Солженицына), не изменило бы нисколько хода истории. Его публицистика не могла бы ни в малейшей степени соперничать с его прозой. А если представить себе, что он вообще оставил бы свое писательство, погрузился бы в пучину борьбы — ну и что? Стал бы одним из множества диссидентов. Одним из, но единственным в своем роде. Значит, имел право уклониться от борьбы, имел. И любой писатель имеет.

Может быть, и правда слишком сильно отвлекался и отвлекаюсь, когда пора уже не только себя самого, но и время, уходящее сквозь пальцы, поберечь. Всегда был и остаюсь сторонником компромисса. Без компромисса вообще невозможна жизнь в человеческом обществе. Но до какого уровня должен доходить компромисс, это каждый человек сам за себя определяет. В каждом нормальном человеке