Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

и другие священные горы были местами магическими, доступными лишь ямабуси. С утверждением этой новой версии Сюгэндо доступ был разрешен и мирянам. И действительно, вход на гору – нюбу – становится основополагающим аспектом обряда. Истинно важным сделался не конечный результат – просветление, – которое, очевидно, не по силам простым людям, а желание освободиться, пусть хотя бы на время, от тягот повседневной жизни и вернуться в нее, но уже после символического очищения и обновления. Со временем возникла необходимость в том, чтобы облегчить восхождение к кратеру. Так были созданы четыре тропы, которыми и поныне ходят паломники, каждая со своим «входным» храмом и каждая с приютами (или станциями) вдоль пути, где можно отдохнуть.

Естественным образом сближение духовного учения и светского мира происходило в ущерб изначальным религиозным целям. Особенно активны эти процессы были в XIV–XVI веках, во времена непрекращающихся междоусобных войн и анархии, в годы, тяжелые для всех: для монахов, для представителей военно-политической власти и, конечно, для простого народа. В контексте столь непростой эпохи контроль над основными местами поклонения постепенно сделался вопросом политическим. В конце концов, сначала Ода Нобунага, а затем Токугава Иэясу нанесли смертельный удар по автономии монашества. В результате этого возросла роль святилища Фудзиномия, которое было восстановлено и расширено благодаря пожертвованиям клана Токугава и в 1679 году приобрело в собственность верхнюю часть вулкана, включая и ближайшее к кратеру святилище Окумия.

Тем временем Какугё Хасегава, не пошатнув доктрины о единении синтоистских ками с буддийскими божествами, дополнил учение собственной космологической системой. В ней Фудзи становилась центром мироздания или, иначе говоря, вмещала в себя всю Вселенную. Эта система имела этические и социальные обоснования, восходящие отчасти к даосизму и конфуцианству, что делало ее особенно привлекательной для последователей, искавших ответы как на личные, так и на общественные запросы. Доктрина и ритуалы, предложенные Какугё, пользовались в Эдо огромной популярностью, особенно в XVIII–XIX веках, чему во многом поспособствовали отдельные личности. Вот, например, Дзикигё Мироку – мелкий торговец, столь набожный, что добровольно взошел на Фудзи, чтобы принять там смерть. За это он и почитается людьми как «святой». Последователи совершали молитвы перед алтарем, представлявшим собой миниатюрную копию вулкана, на которую помещали космограмму Какугё, мандалу Фудзи, а также символы, связанные с Коноханасакуя-химэ. Ключевым элементом культа было паломничество на Фудзи, организацией которого занимались специальные сообщества. Обученные проводники, облаченные в традиционные одеяния древних ямабуси, сопровождали паломников до исходных точек маршрута, другие же вели их к самой вершине священной горы.

В наши дни паломничество на Фудзи, хотя и преобразилось до неузнаваемости, отнюдь не осталось в прошлом, даже несмотря на то, что влияние сюгэндо было сведено на нет. Этому способствовала как политика реставрации Мэйдзи, объявившей его вредной ересью, оскверняющей синтоизм, и запретившей его практики, так и глобальная секуляризация общества и устоев. Религиозные общины, хранящие традиции, изо всех сил стараются поддерживать и духовную составляющую восхождения, однако массовый туризм не мог не смести все преграды и навязать свои правила. Согласно статистике, каждый год в течение двух летних месяцев, когда восхождение разрешено, на Фудзи поднимаются от двухсот до двухсот пятидесяти тысяч человек; тридцать процентов из них – иностранцы.

Неизвестно, сколько из них приняли на себя этот тяжкий труд, чтобы совершить очищающее душу странствие, увенчанное молитвой, а сколько – лишь чтобы полюбоваться видами. Самые же отважные мечтают об одном: встретить рассвет на вершине великой Фудзи. Разумеется, если погода будет благосклонна и ветер разгонит облака.

Горы – царства сакрального хаоса

Владычица и мико

Гора Мива не такая внушительная, как Фудзи. Всего 467 метров – по нашим меркам ее стоило бы назвать холмом. Однако, согласно японским традициям, ей по праву принадлежит звание священной горы. Более того, именно Мива сыграла основополагающую роль как в развитии японской религиозности, так и в истории страны. Во многом это объясняется ее географическим положением, хотя в наши дни вряд ли кого-то сможет заинтересовать дальняя окраина Осаки. Тем не менее исторически это место связано с царством Ямато, где зародились основы японского общества.

Густой лес покрывал Миву в те далекие времена, как покрывает ее и сегодня. Именно эта зеленая мантия придает ей сакральный характер не меньше, чем устремленность ввысь, как мы уже говорили, несколько условная, но которая тем не менее подразумевает восхождение на небеса и связь с обитателями высших сфер. Отсутствие человека – вот одно из важнейших условий любого священного места, и именно это отсутствие воплощает в себе лес, точнее, сама идея леса. Различие меж сакральным и обыденным вполне внятное и простое. С одной стороны – упорядоченное царство человека, стремящегося подчинить природу своим нуждам, и пусть подчинение вполне оправданно, его насильственный характер от этого не меняется. Хотя сельское хозяйство и было божественным дарованием, оно же является воплощением насильственного подчинения. С другой стороны – царство хаоса, царство ками – древних божеств, которые, проявив щедрость, вдохновили человечество идти к своей судьбе, оставить первобытный образ жизни собирателей и охотников и стать земледельцами. Ками – и есть сами горы и все, что их окружает: деревья, камни и даже вода – ручьи и водопады, что превращаются в реки, которые питают рисовые поля. Весной они нисходят в долины, принося жизнь, а в сезон засухи возвращаются в свои истоки.

Гора – по-японски яма – представляет собой экосистему, в которой природа существует в своем первозданном состоянии. Бесчисленные сверхъестественные силы, населяющие ее вместе с душами умерших, образуют сферу бытия, отличную от человеческой, но при этом сосуществующую с ней. Связь между двумя мирами поддерживалась жрецами-медиумами*, которые играли крайне значимую роль – культурную, религиозную, политическую и даже военную – с самого момента зарождения японской государственности. Первобытный синтоизм, основанный на анимистических верованиях и магических практиках, не имел метафизических спекуляций, единого учения или моральной системы и потому не мог существовать без посредничества медиумов. Понятие греха как личной вины не имело значения, а в основе «пути богов» лежали ритуалы, укреплявшие единство общины – будь то род, клан или зарождающееся государство – куни.

Такая значимость ритуала безусловно подразумевала, что власть должна принадлежать тому, кто умел общаться с богами, истолковывать их волю и усмирять гнев, выражавшийся в засухе, эпидемиях и любых других природных бедствиях.

Поэтому вполне естественно, что «вожди», упомянутые в китайских хрониках как цари и царицы, совмещали в себе политическую и религиозную власть, и последняя зачастую превалировала. Это происходило во II–III веках, когда куни устанавливали границы, вступали в торговые отношения с материком и все заметнее различались по силе, богатству и устройству общества. Именно тогда начинается фаза, когда сильные расширяются за счет слабых – посредством войн или навязывания союзов.

В этом процессе особую роль сыграл регион Ямато, где сложилось куни, впоследствии ставшее центром формирования древней Японии. Гора Мива – как в историческом, так и в символическом плане – играла ключевую роль в этом процессе, в событиях реальных и легендарных.

Эти события продолжают вызывать неизменный интерес у японцев – порой из‑за обостренных патриотических чувств, порой из‑за романтического восхищения древностью. И в наши дни город Сакураи, отправная точка для посещения Мивы и ее святилищ – будь то туристические поездки или настоящие паломничества, – изобилует напоминаниями о Химико, знаменитой царице, жившей в III веке, в ту эпоху, когда миф, религия и история были нераздельно связаны.

В последние годы Сакураи, следуя примеру многих туристических городов, обзавелся собственным маскотом, которого, разумеется, назвали Химико-тян. Все это вполне вписывается в культурную стратегию «крутой Японии».

Химико-тян – улыбающаяся девочка, как и подсказывает суффикс -тян. В ней есть что-то от Hello Kitty, что-то от Хайди, а белая туника и красная повязка на лбу выдают ее способности общаться с ками. Изображения Химико можно