Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

Каждый путешественник, разумеется, обладает собственным способом «видеть» и ценить Фудзи. Это зависит от его ожиданий, культурного багажа, интересов, настроения в данный момент и, последнее по счету, но не по значению, – от самого способа путешествия. Без сомнения, сегодня путешествие к Фудзи стало комфортнее, нежели в былые времена, когда приблизиться к подножию вулкана можно было лишь ценой немалых усилий, пройдя большое расстояние пешком, как и сделал Басё, позже написав знаменитые строки:

Из облаков растет Фудзи,

Возносится в небо,

Словно кедр.

Только вот и современные автобусы – не всегда гарантия легкой поездки. Неудобства настигнут путешественника, стоит тому пропустить стыковку – разумеется, по собственной рассеянности, а не по вине безупречной японской транспортной системы. И тогда – как это случилось с нами – целых три часа на маленьком пляже у озера Сёдзи незадачливый турист вынужден будет ждать последнего автобуса до станции города Фудзи, и за это время уже стемнеет, закроется единственный бар, шумные веселые школьники разойдутся по домам и резко похолодает. Перед тобой по-прежнему высится Фудзи, словно бы растущая из облаков, но требуется определенное усилие, чтобы все еще восхищаться ею и не сожалеть, что не остался в Токио.

Бесспорно, в этом есть и своя прелесть – чувство единства со странниками минувших времен. Они-то не позволили бы себе пасть духом. К тому же в их распоряжении было множество классических поэм – только и делай что вспоминай и размышляй. И среди таких текстов – стихотворение Акахито Ямабэ, включенное в «Манъёсю».

С тех самых пор, как разделились небо и земля,

Среди равнин Суруги

Высится величаво

Вершина Фудзи.

Гляжу я

На небесную равнину,

И даже сияние солнца,

Что прячется за горизонтом,

Даже и лунный свет

Меркнет,

И белые облака

Замедляют свой ход,

Замирая пред снегом на склонах.

Снег, несомненно, – эффектный визуальный образ, хоть и не столь очевидный, как может показаться, когда речь идет о высокой горе. В зависимости от времени года меняется высота, на которой он лежит. Порой, как сказано в поэме, включенной в «Повесть об Исэ» IX–X веков (Ise monogatari), «снег, что еще не сошел, напоминает пятна на шкурах оленят». Чаще всего граница, отделяющая заснеженный склон от уже покрытого порослью, весьма отчетлива и имеет легкий уклон к северо-востоку. Эта линия создает контраст, который стал уже своеобразным символом горы. Из-за столь явной разницы в цвете, и в самом деле у наблюдающего рождается ощущение, будто снег Фудзи поистине ярче и белее прочих снегов. «Сколько же лет Фудзи собирала этот снег, чтобы ее вершина обрела такую белизну?» – вопрошает безымянный автор дорожных записок «Кайдо́ки» («Вдоль морского пути»), датированных 1223 годом.

Однако и в наши дни случается, что сияние Фудзи словно бы ослепляет, рождая в воображении образ ледяного сталактита. По крайней мере, именно такой видит гору во сне Коко, главная героиня романа «Дитя удачи» (Chōji). В этом тексте, кстати, особенным образом отразилась личность самой писательницы, Цусимы Юко. Коко уверена, что во сне ей привиделась именно Фудзи: она узнает ее необыкновенное, неповторимое сияние. И пусть даже остроконечная форма условного сталактита не имеет ничего общего с реальной горой, героиня все равно считает, что это Фудзи, только в некоем далеком мире, где аномалии в преломлении света искажали очертания.

Тело ее словно было сковано, недвижимо. Коко знала наверняка, что оказалась в далеком древнем времени и что прозрачная гора перед ней – это Фудзи. По форме гора не походила на настоящую Фудзи, но у Коко не было никаких сомнений, что это именно она. Коко думала, что видит гору такой, потому что находится в первозданной эре. Во сне она не могла даже представить другого имени для той прозрачной, той удивительно красивой горы, что высилась в древних временах ее сна. Тело Коко не двигалось. Да она и не желала шевелиться. Слух был будто усыплен покоем – самым чистым, какой когда-либо знало человечество, охватившим ее тело, словно холодная дрожь.

Летом, несмотря на то что вершина кратера находится на высоте 3767 метров над уровнем моря, снег почти полностью исчезает, и это хорошо видно на знаменитой «Красной Фудзи» Хокусая. Бесснежие, безусловно, наносит ущерб ее красоте, но ненадолго: снег скоро вернется, и его возвращение подарит чувство возрождения. Вот почему первый снег на вершине Фудзи занял особое место в коллективном воображении японцев. Это одно из природных явлений, знаменующих неуклонный ход времени, о котором сообщают в газетах, хотя и не с таким же размахом, как о цветении сакуры. Возвращение снега происходит примерно одновременно с осенним равноденствием, тем самым символизируя переход от одного времени года к другому. С присущей ему иронией, Дадзай упоминает об этом, говоря об одном из дней начала осени в «Ста видах Фудзи». Главный герой направляется к автобусной остановке в Кофу, городе неподалеку от Фудзи: он наведывался в дом девушки, с которой его познакомили с целью возможной женитьбы. Идя вместе с ней, юноша спрашивает возможную невесту:

– Как ты думаешь, может, нам еще немного повстречаться, прежде чем решиться?

Этот вопрос, кажется, был некстати.

Она улыбнулась: «Да и так сойдет».

– Но разве у тебя нет ко мне вопросов? – я почувствовал себя невероятно глупо.

– Есть.

О чем бы ни шла речь, я решил, что отвечу ей искренне.

– Снег на Фудзи выпал уже?

Я промолчал.

Более многогранно эту тему раскрывает Ясунари Кавабата в рассказе 1959 года «Первый снег на Фудзи» (Fuji no hatsuyuki). Герои, Дзиро и Утако, любили друг друга в ранней юности, но война разлучила их. И вот, спустя семь или восемь лет, они снова встретились и, сами не зная почему, решили отправиться к Фудзи. Будущее им казалось туманным. Они были растерянны, не зная, стоит ли возобновлять отношения и как, ведь у обоих теперь за плечами тяжелый печальный опыт. Вернувшийся снег становится важным акцентом в первых и последних строках, он будто бы отмечает начало и конец путешествия:

– На Фудзи снег уже. Это ведь снег, да? – спросил Дзиро.

Утако тоже посмотрела на Фудзи из окна поезда.

– Точно. Первый снег.

– Это же не облака, правда? Это именно первый снег? – повторил Дзиро.

И затем в конце рассказа:

– А без облаков сегодня видно самое подножие горы, – сказала Утако.

– Но без облаков этот снег на вершине – какой-то обычный. Ничего особенного.

– Да ну? – засомневалась Утако, как бы случайно коснувшись руки Дзиро. – Может, это потому, что мы видели его вчера? Даже Фудзи, если смотреть на нее слишком долго, теряет свое очарование.

Дзиро понял, что Утако чувствовала приближение разлуки.

Помимо символического значения этих образов, Кавабата показывает нам, что между снегом и облаками существует очевидная связь, и путаница между ними – явление вполне обыденное. Из снега или из облаков, к примеру, сотканы рукава белых одеяний девушек – тех самых, танцующих на вершине горы, о которых писали поэты. В конце концов, облака ничуть не меньше, чем снег, являются частью очарования Фудзи, которая, как и все горы, неудержимо влечет их к себе. Порой над вершиной вулкана формируются причудливые зонтообразные скопления облаков – словно белая, легкая шляпа в лазурном небе. Чаще же облака роятся беспорядочно, в своих внезапных объятиях скрывая то вершину, то склоны горы, делая