Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

Среди лучей света

Если, выйдя из дома, житель Токио почувствует, что на улице как-то резко похолодало, и пожалеет о том, что не надел шарф, если вдруг поднимается колючий ветер, то вполне вероятно, что рано или поздно этот озябший токиец найдет окошко меж высоких зданий и взглянет на горизонт – проверить, не видна ли Фудзи. Да, есть одно условие: все это непременно должно происходить зимним утром. Исключения, конечно, бывают, но они очень редкие. И вот, при благоприятных атмосферных условиях, Фудзи, что находится в сотне километров по прямой, покажется невероятно близкой. Одиноко, горделиво она возвышается над грядой холмов перед ней. Над хребтом Хаконе. И не верится, что в любой миг гора может исчезнуть, поглощенная смогом индустриализации, из‑за которого количество дней, когда Фудзи по-настоящему видно за городскими крышами, теперь сократилось до минимума.

На старинных гравюрах укиё-э постоянное присутствие Фудзи в повседневных пейзажах – это не просто умелый прием для увеличения продаж. Возможно, в те времена все и вправду обстояло именно так. В конце концов, тогда ведь не было той паутины из проводов, что сегодня обрамляет едва ли не каждую токийскую улицу. И хоть этот современный образ города уже сделался чем-то привычным и обжился в памяти нескольких поколений, бесконечные провода определенно не красят Токио. Тому, кто стоит на тротуаре, желая полюбоваться Фудзи, кажется, будто эти провода тянутся к самой горе, стремясь заключить ее в свои сети, подобно мифическим змеям, в которых нередко превращаются демоны и даже доброжелательные синтоистские ками. Конечно, есть нехитрый способ сменить картинку: достаточно подняться на смотровую площадку небоскреба, или прокатиться на колесе обозрения Одайба, или, может, просто выглянуть из западного окна на высоком этаже, чтобы эта паутина осталась где-то далеко внизу.

Ил. 13. Вид на Фудзи с окраины Токио

Впрочем, подъем на шестисотметровую высоту Tokyo Skytree займет немало времени. А в случае с Фудзи дорога каждая минута. Созерцание горы не стоит также откладывать до вечера, когда погода может преподнести неприятный сюрприз и надежда увидеть, как солнце скроется за вершиной горы, обернется разочарованием. Туман победит все и вся, и там, где утром, окутанный белым свечением, на фоне лазурного неба сиял древний вулкан, на закате вы увидите в лучшем случае бесформенное серое пятно, а скорее всего – не увидите ничего. И если верить преданию, что Фудзи возникла за одну ночь на бескрайней равнине, почему бы не допустить, что она может исчезнуть столь же стремительно?

Образ Фудзиямы наполнен столькими смыслами, что, говоря о Японии, просто невозможно обойти ее стороной. Невозможно избежать ее влияния. Эта гора словно бы повсюду предстает перед тобой или даже под тобой, когда, например, во время рейса пилот слегка отклоняется от курса, чтобы пролететь над ней и показать ее пассажирам. Очертания Фудзиямы «должны» являть собой совершенство. И это истинная правда, если только не увлекаться придумыванием нелепых или даже непочтительных сравнений, подражая маститым писателям и поэтам.

Вот, например, Осаму Дадзай, ниспровергатель канонов, сравнивает Фудзи, глядя на нее из Токио, с рождественским праздничным пирогом. И если мы, выходцы из Италии, последуем его примеру и придумаем свое сравнение, то нам на ум придет пандоро: будто бы усеченная вершина горы вполне соответствует образу веронского десерта, но самое большое сходство с этим рождественским хлебом горе придает снег, спускающийся по ее ровным склонам, словно сахарная пудра. Видит Дадзай в Фудзи и пораженный вражеской торпедой военный корабль, чья корма уже погружается в пучину. Но если придумать нечто из хлебобулочных сравнений нам было еще по силам, то разглядеть в Фудзи хоть что-то, напоминающее судно в беде, мы так и не смогли.

Дадзай пускается в эти сравнения в рассказе под названием «Сто видов Фудзи» (Fugaku hyakkei), возможно, отсылая к хайку великого поэта-странника Басё:

Облака и туман

в мгновенье ока

сотня образов.

Также в его рассказе можно усмотреть напоминание об одноименных гравюрах Хокусая и Хиросигэ, в немалой степени способствовавших популярности укиё-э. На этот раз автор оставляет свой фирменный трагический тон и даже столь свойственные ему изнурительный эгоцентризм и самобичевание. Обращаясь к сюжету из собственной биографии – долгому пребыванию в 1938 году на горе Мисака, куда он удалился, чтобы спокойно работать, – он забавляется, посмеиваясь над самой прославленной и почитаемой горой Японии. Что ж, это безусловно интересный, хоть и несколько неадекватный взгляд, противоречащий бесчисленным произведениям, воспевающим вулкан. В гипотетическом процессе над Фудзи Дадзай представляет обвинение. Занятно проследить за ходом его мысли, даже если в этих дебатах он играет роль прокурора Гамильтона Бёргера, противостоящего непобедимому адвокату Перри Мэйсону. Поражение неизбежно, однако это не отменяет того, что исходное наблюдение в рассказе Дадзая неоспоримо. Как указывают карты Генерального штаба, угол западно-восточного склона составляет 124 градуса, а северо-южного – 117. Эти тупые углы формируют пологий, ничем не примечательный склон – полную противоположность тому, что делает любую гору притягательной и столь впечатляющей. Можно было бы списать все это на частную точку зрения, но Дадзай-Бёргер знает свое дело. Он взял да вычислил, под каким углом Хиросигэ изобразил склон Фудзи. Угол составил 85 градусов. Танни Бунтё, один из величайших художников и поэтов периода Эдо, сделал почти то же самое: его склон насчитывает 84 градуса. Возможно, в том и был умысел – чтобы силуэт горы казался выразительнее. Что же до Хокусая, тот зашел еще дальше в своем стремлении заострить горные формы. «Он нарисовал Фудзи похожей на Эйфелеву башню», – замечает писатель.

Когда он оказался на горе Мисака, издавна считающейся одним из трех мест, откуда открывается лучший вид на Фудзи, Дадзай сперва восхитился увиденным, но вскоре от восторга не осталось и следа. Слишком уж лубочным, почти фальшивым, показалось ему то, что он увидел из окна своей комнаты: Фудзи с сияющей водной гладью озера Кавагути, а по обеим ее сторонам – две горы пониже, которые будто служат ей свитой. Все это напоминает картину, какие вешают на стенах общественных уборных или используют в качестве театральной декорации. Безыскусная приманка для несведущих туристов. Права была та пожилая дама, что ехала рядом с ним в автобусе до Мисаки: вместо того чтобы поддаться общему восхищению и преклониться перед Фудзи, она предпочла разглядывать маленький желтый цветочек, пробившийся у обочины дороги. Этому цветку нечего было и завидовать великой горе, – заключает Дадзай, и это чем-то напоминает знаменитые строки Кобаяси Иссу, еще одного поэта эпохи Эдо. Как умело он переводит внимание с величественного вулкана на крошечную улитку:

Тихо, тихо ползи,

Улитка, по склону Фудзи

Вверх, до самых высот!*

И даже сам Басё может показаться непочтительным, когда пишет:

Блоха уселась

на мельницу для чая —

ну, чем не Фудзи!*

В действительности же сравнивать очертания Фудзи со ступой, подобной тем, что в старину использовали для растирания листьев маття*, было давней традицией, тогда как появление блохи может служить метафорой безграничных амбиций, таких, какие приписывали, например, Тоётоми Хидэёси, второму из великих объединителей Японии XVI века. Но истолковывать Басё – всегда вызов