История Каролингов - Леопольд-Август Варнкёниг

божественному и внезапному внушению, убедили его, пока он находится в добром здравии и повсюду царит мир, обеспечить, как это делали его предки, будущее империи и своих сыновей; что это столь почтительное увещевание, однако, не породило ни в его уме, ни в уме тех, кто руководствуется мудростью, мысли о разрыве, ради любви к своим сыновьям и по чисто человеческому побуждению, единства империи, скреплённого самим Богом[50]; что подобное намерение стало бы поводом к соблазну в Церкви и оскорблением божественной власти, которой все империи существуют; что император счёл уместным повелеть трёхдневный пост, молитвы и раздачу милостыни, и что, наконец, на четвёртый день его намерения оказались согласными с намерениями всего его народа.

После этого преамбулы Людовик объявляет, что с согласия нации он сопричислил своего возлюбленного старшего сына Лотаря как коллегу и преемника и короновал его императором. Два других его сына, Пипин и Людовик, именуются королями; первому он даёт Аквитанию, Васконию и всю Тулузскую марку, а также четыре графства: Каркассон в Септимании, Отён, Аваллон и Невер в Бургундии; второму[51] он присуждает Баварию, земли карантанцев, богемов, аваров и славян к востоку от Баварии; кроме того, две королевские виллы, Луттраоф и Ингольштадт, в паге Нортгау[52]. Вся остальная Галлия и Германия вместе с Римом и королевством Италия будут принадлежать Лотарю, главе франкской монархии.

Отношения трёх братьев между собой, их права и полномочия соответственно, порядок преемственности их детей и т.д. урегулированы в шестнадцати статьях. Каждый будет сувереном в своих государствах; однако два короля не могут жениться, ни вести войну или заключать мир без согласия императора. Они будут ежегодно являться к нему, чтобы принести свою дань, совещаться о государственных делах и получать его наставления. Император обязан защищать их от внешних врагов. Все споры между ними должны разбираться им и общим собранием. Если один или другой умрёт, оставив нескольких законных сыновей, народ изберёт между ними, и нового раздела не будет. Если он умрёт без законных детей, его доля перейдёт к старшему из его братьев. Совершеннолетие членов семьи устанавливается согласно рипуарскому закону, то есть в пятнадцать полных лет[53].

Принцип, который господствует в этом акте раздела, – сохранение единства империи. Этой цели хотели достигнуть созданием большого государства, составленного из провинций, образующих первоначальную монархию, и завоёванных стран, то есть Алеманнии, Тюрингии и земли саксов, присоединённых к Австразии, Нейстрии и Бургундии; и поскольку это большое государство должно было быть империей, Рим и присоединённые территории неизбежно входили в его состав. Королевства Пипина и Людовика долгое время были отдельными, но зависимыми от королевства франков государствами, особенно при Вайфаре и Тассилоне. Они вновь приняли этот характер государств-сателлитов, если позволительно их так назвать; что ничуть не могло повредить системе единства.

Единству империи, казалось, были тем более привержены, что оно соответствовало единству Церкви, с которой империя должна была отождествиться. Следовательно, также в интересах Церкви этот принцип был провозглашён и поддерживаем. Это объясняет нам, почему епископы, которые содействовали акту раздела 817 года и подтвердили его своими повторными клятвами в 821 году, так держались за эту Divisio imperii, и как они стали, по крайней мере большинство из них, врагами Людовика, когда позже он захотел изменить этот раздел или заменить его другим. Однако господин Химли приписывает этот великий акт друзььям Валы и аристократической партии, главой которой он был[54]. Мы скорее разделяем мнение господина Фориэля, который рассматривает конституцию 817 года как дело высшего духовенства. Он приписывает её влиянию Агобарда, архиепископа Лионского[55]. Что Вала не был к ней чужд, это возможно, даже вероятно; но он действовал не как глава предполагаемой аристократической партии; он действовал как член Церкви и в интересах единства Церкви, тесно связанного с единством империи. Впрочем, несомненно, что хартия 817 года получила одобрение верховного понтифика[56].

Одно постановление акта, который мы только что проанализировали, исключало незаконнорождённых из всякого престолонаследия их отца и при отсутствии законного ребёнка назначало преемником старшего брата умершего[57]. Бернхард, который был незаконным внуком Карла Великого и унаследовал корону Италии, счёл себя затронутым этим декретом; он захотел обеспечить себе владение своим королевством, потребовав от городов присяг, в которых император не упоминался. Эта попытка освобождения поначалу, казалось, имела некоторый успех. Не только ломбардские сеньоры и епископы этой страны, но и другие великие империи были на его стороне. Эйнхард упоминает среди прочих Эггидиона, самого близкого друга принца; Регинарда, его камерария; Регинара, сына графа Мегинхария, чей дед по материнской линии ранее составлял заговор против Карла Великого; Ансельма, епископа Миланского; Вольфольда, епископа Кремонского, и Теодульфа, епископа Орлеанского[58].

Людовик Благородный обнародовал военный призыв, спешно собрал грозную армию и ускоренными маршами двинулся в Италию. Бернхард, видя, что с каждым днём его покидает кто-либо из его сторонников, сложил оружие и явился в Шалон сдаться императору. Все его приверженцы последовали его примеру. Вернувшись в Ахен, Людовик, возможно, по наущению Ирменгарды, велел их судить большим франкским съездом, собранным в этом городе в 818 году. Все были приговорены к смерти; но император, желая проявить милосердие, постановил, что они будут лишь лишены зрения. Результат был тем же для Бернхарда и его камерария Регинарда: ибо оба они умерли после операции[59]. Бернхарду было всего девятнадцать лет. Что касается епископов, смещённых декретом синода, они были сосланы в монастыри; другие заговорщики, в зависимости от степени их виновности, были либо наказаны изгнанием, либо пострижены и заточены в монастыри. Император воспользовался случаем, чтобы избавиться от страхов, которые внушали ему незаконнорождённые братья Карла Великого. Он велел постричь в монахи своих троих сводных братьев – Дрогона, Гуго и Тьерри.

Эти акты жестокости, которые с некоторой долей вероятности приписывают влиянию Ирменгарды, стали причиной первого унижения, которое наложил на себя Людовик Благородный, публично признавшись в своих грехах перед собранием в Аттиньи. Его совесть была терзаема угрызениями. После смерти своей жены Ирменгарды полагали, что он отречётся от мира и скроет своё горе в монастыре. Он поступил лучше: он постарался в меру возможного загладить причинённое им зло.

В октябре того же года в Тионвиле было созвано общее собрание франков. На нём с торжественностью отпраздновали брак Лотаря, старшего сына императора, с Ирменгардой, дочерью графа Гуго. Туда прибыли с богатыми дарами примицерий Теодор и суперинтендант Флор, послы верховного понтифика. «Необычайная доброта благочестивейшего императора, – говорит Эйнхард, – проявилась на этом собрании; он дал тому доказательства по случаю тех, кто вместе с его племянником Бернхардом составлял заговор в Италии против его особы и против государства. Представив их к себе, он не только