Юрий Шевченко - Александр Юльевич Бондаренко

Так вот, возвращаемся к его рассказу о диалоге с таможенником в Цюрихе: «Ему делать нечего, мне – тоже, поезд стоит. И вдруг он мне: “Слушай, я паспорт твой забыл посмотреть”. Протягиваю, и он изумлённо: “Да ты француз! А откуда ты так здорово лепишь по-австрийски?” Отвечаю: “Я и по-китайски говорю. Но я же не китаец”. Почему же мне и по-немецки с австрийским акцентом не говорить? Он мне: “Моё почтение!”»56

Конечно, австрийский акцент – это нормально. Вот, как известно, Алексей Михайлович Козлов, некоторое время находясь в Лейпциге, то есть на территории ГДР, «подцепил» там к своему идеальному хохдойч, «классическому» немецкому языку, саксонский диалект. На его восточногерманское произношение обратил внимание западногерманский полицейский в Мюнхене, но так как он был не на службе, и сидели они в каком-то биргартене, и полицейский больше смотрел на каких-то симпатичных девиц по соседству, чем на своего случайного собеседника, то для «Дубравина» это стало всего лишь предупреждением.

Но, несмотря на всё его многоязычие, русский язык оставался для Юрия Анатольевича не только родным, но и любимым. Он потом вспоминал и говорил своим коллегам, что порой ему за рубежом становилось очень тоскливо, и тогда он брал свой коротковолновый радиоприёмник, тот самый, что ловил радиостанции всего мира и который он использовал для получения шифрованных сообщений из Центра, уединялся (как для приёма тех самых радиограмм), надевал наушники, а если «лопухов» под рукой не было, то вставлял наушник в ухо и ловил радиостанцию «Маяк». Ещё Юрий Анатольевич любил слушать «Полевую почту “Юности”» – концерты по заявкам военнослужащих, хотя сам ни срочную не служил, ни, пребывая в офицерских чинах, никогда не носил военной формы. Но генетическая память поколений, что ли, срабатывала? Послушает немного – и на душе как-то становится легче. А потом он вновь отключался от русского языка, причём до такой степени, что на время даже утрачивал способность понимать его. Нет, впоследствии он, что называется, «врубался», но не сразу.

Вот как объяснял нам это один из коллег Шевченко: «Нелегальная разведка – это психологически сложно. К примеру, ты можешь быть тремя разными людьми при выезде, и, возвращаясь, ты можешь эту цепочку пройти, а иногда и другую, ещё сложнее, потому как при возвращении ты можешь использовать другие документы, нежели при выезде… Юра говорил: “Я всегда просыпался и вспоминал: кто я, где я и зачем”».

Ему всегда было забавно, когда он где-то случайно сталкивался с соотечественниками – причём невысокого уровня. Те, думая, что их никто вокруг не понимает и понять не может, болтали по-русски, не стесняясь какого-то иностранца. Как же ему хотелось порой, когда речи таких его соотечественников оказывались особенно глупыми, сказать им пару «ласковых» на «языке родных осин». Но нет, сдерживался, порой – из последних сил, выдавливая из себя вежливую улыбку, делая вид, что он ничего не понимает.

Особенно же его раздражало, когда он видел наших загранработников, не владеющих в должной мере иностранными языками. К сожалению, в то время в легендарный МГИМО шло всё больше и больше детей «высокопоставленных» родителей, не слишком желавших утруждать себя учёбой.

Глава 16

Подвиг разведчика

Конечно, шатаясь по миру – именно так, учитывая то количество стран, в которых побывал «Джеймс», – Юрий Анатольевич, пожалуй, не очень знал о том, что происходит в родном Отечестве, где бывал наездами и, наверное, в ту пору не слишком часто. Известно, например (упоминается в некоторых интервью), что однажды он на десять дней отправился в одну страну, из которой вернулся только через два года. Хотя, впрочем, вернуться он мог и из совершенно другой страны – но всё равно дома он не был два долгих года… Но при том, что шататься по этому миру можно бесконечно, мир этот остаётся ещё и предельно тесным.

Помните, мы рассказали про журналиста Александра Тер-Григоряна, соседа Шевченко по лестничной клетке в доме на Ленинском проспекте, про его отзыв о Юрии Ивановиче Дроздове? Буквально через пару недель после этого разговора Дроздов провожал «Джеймса» на боевое задание, в очередную командировку. «Юрий Иванович, вы же только из Китая вернулись, – вспомнил нелегал, – вот, был там некий Саша Тер-Григорян, и он рассказывал, что у него такой интересный был знакомый в посольстве, – и точно описал вас!» Дроздов улыбнулся: «Я знаю этого Тер-Григоряна – великолепный человек!» – «Как хорошо вы друг о друге отзываетесь!»

К чему мы это вспоминаем? Да к тому, что, повторим ещё раз, «мир тесен». Возвратившись из очередной поездки, Юрий Анатольевич встретил на своей лестничной площадке соседа, который сообщил ему – не знаем, радостно или с показным профессиональным равнодушием, – что скоро отправится в долгосрочную командировку в одну из интересных далёких стран. Шевченко лицемерно поздравил его, сказал, что завидует, потому как никогда там не был, но всегда мечтал туда попасть, а затем, войдя в свою квартиру, тут же схватил телефонную трубку, набрал номер куратора: «Мой сосед, корреспондент “Известий”, едет в…» – не будем говорить куда, потому как именно туда он и не поехал. По неизвестной нам причине, командировку спешно «переиграли», отправив журналиста в не менее интересное место. Куда именно, это нас уже не касается, но Юрий Анатольевич говорил нам, что тот остался доволен. А то так, на минуточку, можно представить себе картинку: корреспондента одной из ведущих советских газет, по его настоятельной просьбе, знакомят с вызвавшим огромный интерес в местном обществе художником и архитектором, приехавшим из Франции… Впрочем, на том мы «опустим занавес», тем более что в мире назревали те события, которые до сих пор продолжают держать его в напряжении – Исламская революция 1979 года в Иране.

Всё произошло как-то совершенно неожиданно.

Леонид Владимирович Шебаршин, который как раз в 1979 году приехал в Тегеран резидентом внешней разведки, размышлял:

В душу чужого народа не заглянешь. Она вскормлена другим молоком, вдохнула при рождении другой воздух, впитала другие сказки, пословицы, поверья, ненавидела своих злодеев и восхищалась своими героями. И тем не менее, в отличие от загадочной русской, персидская душа на протяжении столетий почему-то представлялась европейцам открытой и незамысловатой книгой. […]

Стереотипы, сложившиеся в далёком прошлом, торопливые формулы, порождённые обманчивым блеском дутого величия последнего шаха, были никудышными ориентирами в потрясённом революцией Иране. На авансцену вышли силы, которые последние двадцать лет заграница просто не замечала, – народ и шиитское духовенство. Оказалось, что Иран – это не те лощёные, великолепно воспитанные, знающие все европейские языки персы, которые