Мистика совершенного спасения - Евгений Александрович Жуков

единственный, Кто незрим, Ты единственный, Кого нет". Путь к познанию этого Бога лежит не через откровение, не через веру в историческое искупление, но через гносис – внутреннее, мистическое, непосредственное постижение, которое одновременно есть самопознание, ибо божественная искра в человеке тождественна по природе с высшим Богом. "Познай себя" – императив гностицизма – означает не психологическое самоанализ, но метафизическое открытие: то, что ты ищешь вне себя, уже присутствует в глубинах твоего собственного существа.

И вот на этом фоне универсального мистического отрицания возникает фигура, которая под маской апостольского авторитета внедрит весь этот яд в христианское богословие – Лже-Дионисий Ареопагит, неоплатоник VI века, выдавший себя за ученика апостола Павла. "Бог – ни знание, ни истина, ни царство, ни премудрость, ни единое, ни единство, ни божество, ни благость, – провозглашает он в своём знаменитом пассаже тотального отрицания в трактате 'О мистическом богословии'. – Он не есть ни что-либо не сущее, ни что-либо сущее". Здесь уже не смиренное признание ограниченности человеческого разума перед величием Творца, но систематическое устранение всего содержания Откровения, методичная деконструкция библейского Бога. Бог не истина? Но Христос сказал: "Я есмь истина" (Ин. 14:6). Бог не благость? Но Писание провозглашает: "Бог есть любовь" (1 Ин. 4:8). Что же остается после этого тотального отрицания? Пустота. Небытие. То самое ничто, к которому стремится буддистский монах, растворяющий иллюзорное "я" в океане шуньяты.

Лже-Дионисий не просто заимствует апофатический метод из Плотина и Прокла – он переносит его в христианский контекст целиком, со всей его неоплатонической метафизикой, со всей его установкой на недоступность высшего начала, со всей его ориентацией на мистическое растворение в "божественном мраке". "Оставив все сущее и всё мышление, – наставляет он в своём трактате, – устремись, сколь возможно, к единению с Тем, Кто превыше всякой сущности и всякого знания. Ибо только через полное и абсолютное выхождение из самого себя и из всего сущего, через совершенное отрешение от всего, ты можешь воспарить к сверхсущностному лучу Божественного мрака, оставив всё и от всего освободившись". Здесь христианская апофатика становится неотличимой от даосского опустошения, неоплатонического экстаза, адвайтистского самопознания – тот же метод, то же направление, тот же результат: исчезновение личности в безличной бездне, растворение "я" в океане непознаваемости, погружение в "мрак неведения", который оказывается феноменологически тождественным "свету созерцания" исихастов, "самадхи" йогинов, "сатори" дзен-буддистов.

Этот автор стал настолько «своим» в православии что все богослужение пронизано его сочинениями:

Иоанн Мейендорф пишет с удовольствием: «Псевдо-Дионисий оказал огромное влияние на литургическое богословие и богословие таинств, и влияние это прослеживается в мельчайших деталях богослужения и устройства Церкви. Так, в его объяснении Евхаристии благодать и божественное присутствие описываются как своего рода божественные энергии, струящиеся через отдельных людей. Такое толкование в конце концов привело к тому, что византийцы стали видеть в некоторых церковных обрядах как бы заслон защиту от чрезмерной благодати, которая без посредников была бы всепоглощающей и невыносимой простых смертных. Чтобы оградить мирян от чересчур мощного потока благодати, закрываются Царские врата во время анафоры. Иконостас с открывающимися закрывающимися дверями контролирует «дозировку) благодати, которую ни в коем случае нельзя получить всю сразу, «в один прием». Несомненно, такого понимание, которое мы обнаруживаем у того же Никиты Стифата и у многих других византийских богословов, связано с заимствованной у неоплатоников идеей эзотерического посвящения, с одной стороны, и с придворным церемониалом – с другой».

Вообще чудовищность сочинений этого неоплатоника трудно оценить по достоинству, вот что пишет о нем православный патролог, один из лучших специалистов в области изучения наследия Григория Паламы А.Г. Дунаев:

«Наконец, показателен случай с Г. М. Прохоровым, который продолжал настаивать на том, что Ареопагитский корпус принадлежит автору I века. Далеко не случайно в «Православной энциклопедии» избегают написания «Пс.-Дионисий Ареопагит», заменяя его на «Ареопагитский корпус». Давным-давно установлено, что Корпус – намеренный обман, а в РПЦ до сих пор в «Законе Божием» ангельскую иерархию описывают по Ареопагиту. С признанием, что Корпус составлен на несколько веков позже, падает все «православное предание» вместе с исторической православной церковью как «столпом и утверждением истины». Ведь не только Григорий Синаит и Никита Стифат пытались привести современную им церковную иерархию в новое соответствие с триадами Пс.-Дионисия. Вместе с Ареопагитом падают такие столпы «православия», как Максим Исповедник и Григорий Палама (например, для В. М. Лурье, и не только для него, Палама – полный синоним «Православия»), особенно последний, потому что он не просто писал какие-то схолии к Ареопагиту, но выстроил на нем всю свою богословскую систему.

И ладно бы только святые отцы… Прав был П. А. Флоренский, когда искал корни иконостаса в египетских мистериях и у Ареопагита. Ареопагит – это сакрализация языческого в «православии», изгнание Христа (в системе Ареопагита Христос не нужен как рушащий всю сложную систему посредничества), утверждение всевластия иерархии, отношение к обычным верующим как к профанам, превращение евхаристии в магическую практику…»[5].

Вообще с этим сочинением связана удивительная ирония, обнажающая всю абсурдность церковной рецепции языческой философии под маской апостольского авторитета. Кафолическая церковь сразу отвергла труды Лже-Дионисия – впервые их упомянул лидер миафизитов патриарх Севир Антиохийский на поместном соборе в Тире в 513 году, затем он же цитировал трактат "О божественных именах" в полемике против еретика Юлиана Галикарнасского. Когда последователи Севира ссылались на Псевдо-Дионисия в переговорах с халкидонитами в 531–533 годах, эфесский епископ Ипатий отверг эти ссылки на том основании, что древним александрийским отцам – Афанасию Великому и Кириллу Александрийскому – они известны не были, а потому могут быть подлогом со стороны последователей Аполлинария Лаодикийского. Таким образом, ложь была распознана сразу и сразу же отвергнута – но затем Максим Исповедник принял её и тем самым легитимизировал по причине того, что слишком уж "возвышенно" звучало сочинение, и явно его должен был написать "святой" человек.

Но самое поразительное заключается в том, что святой Максим, сам того не ведая, выносит окончательный и самый авторитетный приговор Лже-Дионисию. Вчитайтесь внимательно в его слова, когда захотите найти опровержение всему вышесказанному:

"Поскольку же некоторые люди говорят, что это сочинения не святого, но кого-то из живших после него, по-необходимости они должны считать его и кем-то запрещенным и наглецом, лгущим о себе такое… Выдумать же пророчество апостолу Иоанну… это свидетельство о порочности человека, безумно гоняющегося за пророческой славой… каким дурным и заслуживающим осуждения должен для этого быть… муж настолько возвышенный обычаем и знанием!"

Вот вам и вся ирония этой истории, горькая как полынь и острая как меч обоюдоострый. Тот самый святой, чьим авторитетом сочинение вошло