Мистика совершенного спасения - Евгений Александрович Жуков

в Церковь, сам же выносит ему беспощадный приговор: если автор этих текстов не Дионисий, ученик Павла, живший в первом веке, то он "лжец, наглец, запрещенный в церковном общении, порочный, дурной, заслуживающий осуждения, безумно гоняющийся за пророческой славой". Максим не оставляет никакого промежуточного пространства для маневра, никакой лазейки для богословской дипломатии, никакого места для того благочестивого обмана, которым современные апологеты пытаются спасти репутацию корпуса: либо это святой Дионисий первого века, либо это презренный лжец, недостойный даже церковного общения. Tertium non datur – третьего не дано.

Поэтому все нынешние апологеты Лже-Дионисия занимаются не тем делом и бьются не на том фронте. Сейчас они уже не могут спорить с тем неопровержимым научным фактом, что эти сочинения не принадлежат апостольскому отцу, и потому пытаются защищать сами идеи лжеученика апостола, уверяя, что они христианские по содержанию, даже если обманчивые по авторству. Но самый главный факт остаётся непоколебимым, как скала среди бушующих волн: по мнению святого Максима Исповедника, того самого столпа православия, который ввёл этот корпус в церковное употребление, такой автор – "лжец, наглец, запрещённый в церковном общении". Правильно поступали отец Даниил Сысоев и отец Рафаил Карелин, когда пытались доказать, что Лже-Дионисий именно автор первого века – ибо любые другие объяснения упираются не только в приговор Максима, но даже если бы его не было, в здравый смысл, совесть и элементарную логику. Естественно, при всём моём уважении к отцу Даниилу, назвать его сколько-нибудь серьёзным учёным, способным противостоять всей современной, в том числе православной, науке по Лже-Дионисию, невозможно. Поэтому такие попытки уже и не предпринимаются – битва проиграна на поле фактов, и остаётся лишь отступление в туманные дали богословской интерпретации.

Но ирония углубляется ещё более, когда Максим пишет о Прокле, неоплатоническом философе, у которого Лже-Дионисий позаимствовал не отдельные идеи, но целые трактаты: "Подобает знать, что некоторые из внешних философов, а особенно Прокл, часто пользуются умозрениями блаженного Дионисия и самими его словами… древнейшие из афинских философов, присваивая его труды, сокрыли их… Божиим промыслом ныне настоящий труд явился во обличение их тщеславия". Здесь Максим переворачивает реальность с ног на голову – он утверждает, что не Лже-Дионисий украл у Прокла, но Прокл украл у Дионисия, хотя Прокл жил в V веке, а корпус Ареопагитик появился не ранее конца того же века или начала VI. Эта хронологическая невозможность не смущает святого отца, ибо он располагает богословской теорией, объясняющей всё: "враг-дьявол и наше добро выносит к своим жрецам", то есть дьявол крадёт христианскую премудрость и передаёт её языческим философам, дабы обесценить истину.

Вот что получается, когда мы смотрим на эту ситуацию трезвыми глазами, не затуманенными благочестивыми иллюзиями. То, что пишет Максим, очевидно ложно – не он лжёт намеренно, но его утверждения не соответствуют действительности, противоречат фактам, опровергаются наукой. Для нас, обладающих несопоставимым с древними критическим аппаратом, доступом к рукописям, методами текстологического анализа, это совершенно очевидно. Столько "заимствований" из язычества, сколько сделало восточное христианство, трудно представить в любой другой религиозной традиции – проще сказать, что оно просто переодело язычество в христианские цвета, сменило вывеску на магазине, оставив товар прежним. При этом Максим пишет, что подобные "заимствования" не нейтральны, но являются "делами дьявола – воровством премудрости". Теперь мы точно знаем, что это воровство шло в противоположном направлении – не Прокл крал у Дионисия, но Дионисий у Прокла, не язычники грабили христиан, но христиане облачались в языческие одежды, прикрывая наготу своего богословия чужими философскими системами.

Какой вывод следует сделать? Может ли святой человек без научного аппарата распознать, где дела дьявола, а где дела Божии? Способна ли церковь, которая с радостью принимает ложь, облечённую в возвышенную терминологию, отличить истину от подделки? Если отец лжи – дьявол, то каков статус учреждения, систематически легитимизирующего ложь? Ответ традиционного благочестия будет защитным, увиливающим, полным оговорок и богословских тонкостей. Но мой ответ таков, и я произношу его с болью, но без колебаний: Господь попускает язычникам оставаться язычниками, даже если они носят десять православных крестов на груди и сто икон в доме. И попускает им "поклоняться" Богородице так, как язычники поклонялись Артемиде. И "почитать ангелов" так, как гностики почитали эоны и архонтов. И творить "много Богов" с большой буквы вместе с Паламой, дробящим простоту Божественного Единства на сущность и энергии. И сливаться с Ничто и божественным мраком, опустошать ум и растворяться в Едином по слову святого Максима вслед за Лже-Дионисием, а через него вслед за даосами, йогинами, гностиками и прочими адептами универсального мистицизма. И всей церкви впитывать целиком, не пережёвывая, не переваривая, Прокла и Плотина, Юлиана и Ямвлиха, Платона и неоплатоников, если ей так хочется украсить свою бедность чужим богатством, оставляя для Себя "малое стадо" – тех немногих, кто не "преклонил колена перед Ваалом", кто не смешал воду живую Евангелия с мутными потоками языческой философии, кто держится простоты, которая во Христе, не обольщаясь "философией и пустым обольщением, по преданию человеческому, по стихиям мира, а не по Христу" (Кол. 2:8).

На востоке Максим Исповедник и Никита Стифат своей «святостью» узаконивают адвайту и дзен в церкви и «великий во святых» Григорий Палама строит свое богословие энергий на Лже-Дионисии и Максиме. Церковь с радостью обустраивает богослужение и наполняет его «священными» символами по сочинениям этого неоплатоника. Но и на западе этот "апостольский муж" находит своих ревностных сторонников и выстраивает непрерывную цепь последователей, протянувшуюся через столетия подобно золотой нити язычества, вплетённой в ткань христианской традиции: Иоанн Скот Эриугена в IX веке переводит корпус на латынь и строит на нём свою пантеистическую систему, где Бог и творение сливаются в едином процессе эманации и возвращения; Гуго Сен-Викторский в XII веке развивает мистическую теологию созерцания на основе дионисиевой иерархии восхождения; Фома Аквинский в XIII веке, несмотря на свой аристотелизм, цитирует Псевдо-Дионисия более тысячи раз в "Сумме теологии", придавая неоплатонической апофатике статус церковной ортодоксии.

Затем немецкий доминиканец XIV века Мейстер Экхарт доводит апофатическую логику до её предельного выражения в западном христианстве. Он различает между "Богом" (Gott) и "Божеством" (Gottheit) – первое есть Бог, насколько Он открывается в творении, в Троице, в откровении; второе есть безосновная основа, беспричинная причина, бездна, превышающая даже триединство. "Душа должна прорваться сквозь Бога к Божеству", – провозглашает Экхарт учение, которое будет осуждено как еретическое, но которое лишь доводит до логического конца ту апофатическую традицию, которую Лже-Дионисий внедрил в христианское богословие. Путь к Божеству лежит через полное самоотречение, через "Gelassenheit" – оставленность, отпущенность,