Атомщик 1939. Книга 2 - Антон Дмитриевич Емельянов

начала. Про ядро, про его деление, про перспективы и светлое будущее, но все это говорили уже слишком много раз. Именно поэтому мы в Ленинграде сначала сделали реактор, а теперь благодаря работе на нем можем показать и конкретные новинки, что атомный проект уже скоро принесет в нашу жизнь. И эти три эксперимента — это только то, что мы смогли придумать и довести до ума всего за десять дней. Представьте, какие возможности откроются перед СССР, если за дело возьмутся не студенты, а настоящие светочи нашего поколения. Какие границы, раньше казавшиеся незыблемыми, наша страна сможет раздвинуть. Именно про это я и хотел сегодня рассказать, чтобы вы задумались, поверили и немного помечтали. Кто знает, какие еще наивные идеи удастся воплотить в жизнь в самое ближайшее время.

Закончил.

Стою за трибуной. Мысли уже улетели вперед, как буду на закрытой секции рассказывать уже про самое главное, про энергетику и бомбу, но в то же время я продолжаю ждать… Как встретит мое первое выступление Президиум Академии наук СССР. Пауза затянулась.

— Они переглядываются, — хихикнула шиза. — Кто-то смотрит на Капицу, кто-то на Комарова, сам Комаров на Берию. Это так смешно!

В этот момент, с громким на весь зал треском отодвинув свой стул, поднялся Вавилов и захлопал. Медленно, тяжело, ладоши ударяли друг о друга, а из меня словно весь воздух вышел. Услышали, оценили… Вслед за Вавиловым начали подниматься и остальные. Аплодисменты, без оваций, но все равно аплодисменты от академиков студенту — это дорогого стоит. Кто-то из моих ровесников с галерки по-бандитски засвистел. Пришлось потереть глаза — я не плачу, просто выключенные до этого лампы слишком резко включили. Только и всего.

Потом был небольшой перерыв, и уже для малого круга на самом деле серьезный доклад. Моя формула атомной реакции, как мы строили «Яму», как запускали. Какие-то вещи все равно умолчал, но сегодня было ведь не только выступление, но еще и вопросы. Тот же Капица хотел знать все. Как мы охлаждаем реактор, чем замеряем поток, где баланс энергии, что происходит при потере управления. И главное, покажите нам журналы запуска — вот как знал, что не зря мы сняли с них копии и подготовили для желающих, замазав несколько критичных мест.

Потом меня мучал Тамм: откуда вы знаете, что считаете именно нейтроны, как именно откалибровали счетчики для реактора и для проверки металлов, как отделили фон… Тут все было просто. А вот когда Колмогоров поднялся словно глыба и немного ворчливо поинтересовался, почему я решил, что рост интенсивности излучения — это именно цепная реакция, а не просто изменение геометрии. Я его, если честно, даже не понял. Не только его: примерно каждый десятый вопрос напоминал просто набор слов, но для таких случаев у меня был универсальный ответ.

— Реактор точно работает, реактор точно дает энергию, любые желающие всегда могут приехать в Ленинград и забронировать время для своих экспериментов, — и улыбочку пошире.

Были вопросы и не по физике. Байков насел на меня по прикладным темам. А сколько нужно на реактор нашей мощности урана, сколько других материалов, какие к ним будут требования по чистоте, думали ли мы, где именно их стоит добывать и какие новые производства разворачивать. Тут, к счастью, помог Берия. Хмыкнул, обозначил, кто на самом деле будет заниматься этой частью атомного проекта, и Байков сразу отошел в сторону.

И снова вопросы, скрипящие мозги, минутная стрелка на часах летела вперед со скоростью секундной. А потом… Стою я, поднялся Скобельцын, попытал меня немного про экспериментальную достоверность и наши планы по повторению результата, а потом так неожиданно: а что я думаю о возможности регистрации и изучения космических лучей. И пусть у меня были какие-то мысли на эту тему, но как-то сразу стало ясно, что вопросы именно про реактор и атомный проект подошли к концу. Теперь всем нужно было время обдумать услышанное, а завтра… Как объяснил мне уже на выходе из бывшего Нескучного дворца Иоффе, уже будет официальное заявление АН СССР.

— А сейчас тогда что? — рядом остановился задумавшийся о чем-то Покровский. — Нам еще полчаса нужно, чтобы погрузить оборудование, и пара часов, чтобы на вокзале все сдать.

— Для ночевки вам выделили четыре квартиры в ДНР, — улыбнулся Иоффе. — Я планировал заночевать у друга, а вы… Возможно, захотите отпраздновать. Повод есть, и, если не шумно, то никто ругаться не будет.

— Подождите… Где? — поперхнулся я.

— ДНР — дом научных работников, — пояснил Иоффе. — Тут буквально пара километров дальше по улице.

— Тогда, — я задумался, — попросите Ольгу все организовать. Фонды у нас есть. Вернее, есть фонды на продукты, а все остальное… Обменяете на них.

— А ты? — посмотрел на меня Иоффе.

— Хотел поговорить с… Фрицем Ланге.

— Этот антифашист? Кажется, он вместе с Масловым и Шпинелем предлагал идею газовой центрифуги… Тебя же она интересует? Но Курчатов общался с ним на эту тему, и реализовать эту идею с текущим уровнем технологий оказалось просто нереально. Разве нет? — заинтересовался Иоффе.

— Давайте не здесь, — я постарался не смотреть на Покровского в этот момент. Тот тоже старательно не смотрел на меня с Иоффе: вот же зараза. Насколько же было бы проще, окажись этот гад тупым, но он ведь умный.

— Достаточно умный, чтобы сделать выводы, но недостаточно, чтобы не натворить глупостей, — хихикнула шиза.

В этот момент в дверях Академии показалась фигура Ланге, и я, извинившись перед Иоффе и другими подошедшими ребятами, пошел соблазнять уроженца Берлина, который переехал и остался в Союзе по идейным соображениям. Кстати, а в мое время такое случалось? Не помню. А вот из Германии после начала Гитлером еврейской чистки в ученой среде начался прямо-таки настоящий исход. Невольно возникают мысли, а какой была бы Вторая Мировая, если бы этого не произошло. Если бы Силард, Фриш, Пайерлс, Мейтнер остались и продолжили работать вместе с Гейзенбергом? Если бы не нашлось Неймана, который рассчитал геометрию и схему имплозии для плутониевой бомбы? Очень много если.

— Добрый день, товарищи, — я поздоровался с Ланге и парой других ученых. Кстати, на вторую часть выступления никого из них не пустили, но они просто не решились уйти, не собрав хотя бы слухи о будоражащем умы советском атомном реакторе.

— Товарищ Антонов, рад лично познакомиться, — Фриц оказался простым и жизнерадостным мужчиной средних лет. Ослабленный