Атомщик 1939. Книга 2 - Антон Дмитриевич Емельянов

с кем-то вроде Курчатова, а другие. Холодные, неприятные, как тогда в гаражах, когда на меня смотрел убийца и рассказывал, как отправит на тот свет. От личного порученца Сталина почему-то были такие же ощущения.

— Приятно познакомиться.

— Да, именно за этим я и подошел, — Поскребышев улыбнулся. — Познакомиться. Вы сделали большое дело, товарищ Антонов.

— И скоро сделаю еще больше, — я совершенно не понимал, что нужно этому человеку.

— Однако я слышал, что вы не сдали несколько предметов в институте. В том числе и историю партии, причем вопрос такой простой был. Про индустриализацию, — на лице Поскребышева была улыбка, но на душе от нее… Поскребывало.

— Уверен, в ближайшие дни я закрою все хвосты.

— И все же, — Поскребышев и не подумал меня отпускать. — О чем вы не смогли рассказать?

— Скорее, в чем мы не смогли сойтись, — я все-таки не удержался и ответил немного резко. Чертово волнение перед выступлением, нервы ни к черту.

— Идиот, — поставила диагноз шиза.

— Очень интересно, — Поскребышев подобрался. — Значит, вы это так оцениваете. А я ведь читал доклад, который написал по итогам того дня товарищ Капустин, — кто бы сомневался. — И главное, что он отмечал в ваших отрицательных характеристиках — это непонимание достигнутых партией результатов.

— Не соглашусь. Результаты индустриализации я, наоборот, оцениваю очень высоко.

— А я и не говорил про результаты как итог. Скорее, про путь, про способ, которым она была достигнута.

— Вы же не станете спорить, что можно было лучше?

— Не стану, но что-то мне подсказывает, что вы до конца не осознаете того вызова, что стоял перед СССР. Вы знали, что даже с учетом потерь в Империалистическую и Гражданскую население к переписи 1926 года выросло на 10 миллионов человек?

— Я не понимаю, к чему вы ведете, — осторожно ответил я. Бросил взгляд на часы — время поджимало, но Поскребышев точно не из тех, от кого стоит просто так уходить. Тем более, он все это говорит точно не просто так. Возможно, даже не по собственной инициативе.

— А знаете, сколько сейчас? — порученец Сталина вел к чему-то своему.

— Кажется, около 170 миллионов, — припомнил я.

— Очень хорошо, — закивал Поскребышев. — А теперь как ученый, который любит смотреть на все как на систему, подумайте: было бы это возможно без индустриализации. И заодно — какой был бы результат в любой другой стране мира.

На меня уставились два маленьких черных глаза. Словно дула пистолета.

— Это какая-то проверка, — вскинулась шиза. — Или умения соображать, или лояльности, или того и другого. И ведь, зараза такая, даже времени подумать не дает.

— На первый вопрос сразу отвечу — нет, — начал я, потому что молчать дольше было уже нельзя. — Аграрная страна, которой был СССР в двадцатые годы, просто не имела такой возможности для роста. Как говорится, даже если вырастить больше хлеба, люди просто не могут есть больше, и это неочевидный, но жесткий тормоз роста подобных систем.

— Хорошо, но вы не учли то, что я сказал про население.

— Людей стало больше, земли столько же, способов увеличения урожайности особых не появилось. Кажется, что-то продвигал Лысенко, но… Прирост был в долях процента. Значит, голод?

Память подкинуло термин — мальтузианская ловушка, вот только не помню, есть он уже или только появится в будущем.

— Было близко, — задумчиво ответил Поскребышев. — После голода 1922 года про повтор подобных ситуаций просто нельзя было не думать.

— То есть индустриализация не только дала стране заводы, она перекинула людей из деревни в города. Лишние руки, для которых не было земли, туда, где их можно было учить. Где промышленность в отличие от сельского хозяйства не ограничена желудком и может давать хоть десятикратный прирост что производства, что потребления.

— Не забудь про роль партии, — ехидно добавила шиза, вот только мне сейчас стало совсем не до шуток. Не самый простой момент в истории России, но я никогда не смотрел на него с этой стороны.

— Что-то еще? — Поскребышев ждал продолжения.

— Да, — кивнул я. — Вот задумался о второй части вашего вопроса, как бы этот процесс прошел в любой другой стране мира и… Вспомнил огораживание в Англии.

— 16 век. Немного далековато, но что-то в этом есть.

— Точно есть. Землевладельцам стало выгоднее разводить овец, чем сдавать землю крестьянам. Еще и рабочие руки были нужны для обработки той самой шерсти. Людей просто выгоняли со своей земли, и десятки тысяч умерли на дорогах. Другие вели нищенскую жизнь, найдя себе место на фабриках, где благодаря толпе за забором капиталисты могли платить им сущие копейки.

— Толпа за забором — действительно, тогда так и было. В прямом смысле слова.

— В США тоже был похожий процесс. Людей гнали в города, но благодаря большим стройкам выходило больше предложений о работе, и зарплата, как и жизнь таких переселенцев оказалась уже не так ужасна. Или Германия. Там исход из деревни лег на развитие тяжелой и химической промышленности.

— И жестких законов о защите труда, продвинутых Бисмарком, — неожиданно добавил Поскребышев. Его совершенно не смутили мои сравнения.

— Выходит, СССР в своем пути и способах его преодоления опирался на все эти решения. Негативный опыт Англии, промышленность Германии, большие стройки США — у нас ведь было все это.

— И даже немного больше, — снова удивил порученец Сталина. — Американцы тогда удивлялись, почему мы направляем на работы тысячи людей с лопатами, вместо того чтобы купить пару лишних экскаваторов.

— Экскаваторы стоили золота.

— В том числе. Но еще нам нужно было занять работой каждого, кого страна вытащила из деревни. Не просто построить заводы, дороги, наладить станки, но и обучить тех, кто всем этим станет пользоваться. Сначала работать лопатой и таскать грузы, что может каждый, потом простейшие операции на станках, потом больше.

— Все это нужно было спланировать, реализовать…

Я замолчал, пытаясь представить, какая железная воля должна была потребоваться для подобной задачи. Чтобы осознать ее, чтобы начать воплощать, не побоявшись размаха и того, что будет разрушен вроде бы устоявшийся к тому времени НЭП. Обычно принято жалеть о потере малого частного производства, вот только я в будущем помнил страну, которая решила его сохранить. Аргентина начала