Атомщик 1939. Книга 2 - Антон Дмитриевич Емельянов

Хотянов поморщился — десять центнеров, названные Антоновым, это было еще много. Они собирали обычно семь, кто-то даже меньше. И когда парень задумался над тем, насколько можно этот результат улучшить, колхозник ожидал прирост в пару процентов. Учитывая энтузиазм молодости — ну пять! У целого академика Лысенко, который как раз занимался повышением урожайности, те самые проценты и получились. И это тоже было очень неплохо — Советскому Союзу всегда был нужен дополнительный хлеб.

— Двадцать, даже тридцать-сорок центнеров — это вполне реальный результат, — студент закончил мысленные расчеты и выдал такую цифру, что Хотянов поперхнулся.

— Невозможно.

— Германия уже делает двадцать за счет химии. Франция — пятнадцать за счет селекции, — Антонов ни на мгновение не сомневался в своих словах. — Облучение сможет ускорить селекцию на поколения. Ну а удобрения — если у нас будет больше энергии, то и с ними разберемся! Или даже сейчас… Вы знали, что мы можем сделать радиометки, и с их помощью отслеживать, как именно удобрения усваиваются растениями?

Хотянов неожиданно для самого себя осознал, что верит в эти слова. Верит и уже думает о том, а как бы попробовать внедрить все эти хитрости у себя в Еврабземе. Начать ведь можно с малого, а даже лишний центнер с гектара уже поможет колхозу закрепиться с учетом последних изменений. Да и американские контакты тоже могут заинтересоваться, а это значит, что можно будет снова открыть заброшенный краник современной техники и других полезностей. Хотянов уже собрался сделать Антонову новое деловое предложение, но тот, как оказалось, еще не закончил.

Глава 21

Вымотался, голова тяжелая, наверно, из-за этого и наговорил лишнего. И надо было лезть к колхозникам с неподтвержденными идеями?

— Ага-ага, — закивала шиза, — Тебе же сейчас заняться нечем. Всего лишь бомбу да атомную станцию сделать — мелочь же.

Еще мгновение назад я собирался замять разговор, но одна зараза умела вывести из себя. Снова обдумал ситуацию и предложил Хотянову на базе его колхоза завести несколько экспериментальных полей. Исследования же все равно вести, студентов у меня много — а если получится…

— Будут советские люди есть не здоровые продукты, а ГМО, — хихикнула шиза, мгновенно поменяв подход.

Внутри что-то окаменело.

— Если будет выбор, ГМО или 125 граммов хлеба в блокадном Ленинграде, я точно выберу первое.

— А это, кстати, намного меньше… нормального?

— Если смотреть по калориям, чтобы наш организм мог нормально функционировать, то… Сто граммов хлеба — это двести с хвостиком килокалорий, норма — в зависимости от нагрузки, от веса может меняться, но для тяжелого труда в любом случае будет ближе к трем тысячам.

— Но блокада не показатель.

— В других городах рабочие тоже могли получать 400–500 граммов, минимум, в два раза меньше нормы. Дети — 300 граммов, а ведь это возраст, когда закладывается фундамент для всего будущего роста, здоровья…

— Ты как-то читал, — шиза покопалась в моей памяти, — В 30-е годы среднее потребление хлеба было те же 600 граммов. Ненамного и меньше будет.

— Так сейчас не только хлеб у людей. Овощи, мясо, фрукты — полноценное питание против голого набора калорий. Как говорится, почувствуйте разницу.

В общем, я отказываться от новой идеи не собирался, Хотянов тоже заинтересовался. Поговорили, поспорили и… договорились. В итоге в город получилось вернуться только ближе к полуночи. Договорился с водителем, что он закинет меня в общежитие, и я планировал снова сразу отправиться спать. Увы, на этот раз меня ждали.

* * *

— Ты хоть знаешь, какой из-за тебя скандал поднялся? — Ольга Романова встретила Антонова сразу у двери и без лишних слов затащила к себе в комнату.

— Из-за чего именно?

— Не придуривайся. Иван Семенович сразу, как пробился, доложил Жданову о твоих запросах, тот был в ярости. Звонил в «Яму», в университет, по заводам — везде тебя искал, требовал, чтобы ты срочно к нему явился. А ты словно специально из города уехал.

— Почему же словно.

— Значит, все понимал? Еще хуже! Зачем было дергать тигра за усы?

— Да у Жданова такие усы, за них не ухватишься — как тут дергать.

— Опять твои шуточки, — Ольга чем дальше, тем больше выходила из себя, а Антонов только сонно зевал. И все: никакого волнения.

— Хорошо, — парень вздохнул. — Мне показалось, что Жданов расслабился, решил отстраниться от проекта, вот решил подержать его в тонусе.

— Тебя посадят.

— Ты забыла? В НКВД идет борьба с перегибами на местах — именно сейчас не посадят. Будут смотреть, что и как.

— Не просто смотреть. Будут искать малейшую возможность тебя закопать. Жданов даже Гоглидзе вызвал, хотя после его контактов с Берией вроде как собирался держать на расстоянии.

— И о чем договорились? — заинтересовался Антонов.

— Мне не рассказывали, — поморщилась Ольга. — Если ты не знал, то меня в родном ведомстве сейчас тоже не любят.

— Но тебя это не останавливает. Вижу цель — не вижу препятствий. Вот у меня так же, только методы свои, — как ни странно, в словах Антонова действительно была логика.

Странная, в незначительных количествах, но была. Парень тем временем, совершенно не обращая внимание на гнев члена Политбюро, принялся расспрашивать, как к премии отнеслись на местах. Ольга рассказала. Сначала с упором на то, что из-за постоянно отпрашивающихся в магазины сотрудников, ее людям пришлось работать в два раза больше, после предположила, что и научные работы, наверняка, встали, а потом… Вспомнила, как сияли даже обычно хмурые и усталые лица, и махнула рукой.

— Ты слышишь? — Антонов приложил руку к уху и потянулся к стене.

Ольга не поняла, что случилось, но повторила за ним. С той стороны стены, из квартиры Петровых доносилось еле слышное сопение и скрипы… Девушка сначала покраснела, потом разозлилась, но сказать ничего не успела.

— Вот это мы молодцы, — Антонов ее опередил. — Сколько отцов семейств сегодня пришли домой с подарками, с настроением. Не удивлюсь, если через девять месяцев у нас в общежитии будет настоящий бэби-бум.

Ольга сначала не поняла последнее слово, но потом перевела, сообразила и еще больше покраснела.

— Ладно, я спать, — парень воспользовался ее растерянностью, шагнул к двери и, в последний момент остановившись, хлопнув себя по лбу. —