Во власти Скорпиона. Том 6. Финал - Гриша Громм

соглашается он, хотя нутро моё так и орёт, что это наглая ложь. — Категорически не хватает, ваше сиятельство. Мы уже третий год пишем прошения…

— Вот и я о том же.

Иду вперёд, вынуждая его семенить рядом.

— Род Скорпионовых рассматривает возможность выкупить заведение целиком, со всеми постройками и землёй. И организовать здесь дом милосердия. Сами понимаете, для нашего рода эта земля многое значит. А с нормальным содержанием и приличным жалованьем персоналу, с ремонтом и новым оборудованием дела пойдут в гору.

— Ваше сиятельство… это же… — Никольский оглядывается на свои корпуса. — Это было бы спасением. У меня сорок восемь коек, а лежат восемьдесят человек. Санитары уходят, потому что им платят меньше, чем грузчикам в порту.

— Поэтому я и приехал, — говорю и хлопаю его по плечу. — Но, сами понимаете, прежде чем вкладывать такие деньги, надо всё осмотреть. Здания, землю, состояние построек. Дамы посмотрят, как здесь можно всё устроить по-человечески, а я — во что мне это обойдётся.

— Разумеется! Разумеется, ваше сиятельство! Я лично проведу!

— Не стоит, у вас, уверен, полно дел, а я тут уже бывал. Собственно, поэтому и задумался именно о вашем заведении.

Никольский на секунду запинается.

— А-а, это… Может, вам санитара выделить для охраны?

— Вы сомневаетесь в том, что граф Скорпионов в силах защитить своих женщин?

— Ну что вы, Всеволод Алексеевич…

— Вот и замечательно, — говорю я и улыбаюсь. — Тогда мы не смеем вас более задерживать. У нас не так много времени.

Никольский доводит нас до середины двора, показывает рукой, что-то бормочет про кладку и отходит — «распорядиться насчёт чая для дам». Отходит быстро. Слишком быстро.

Думаю, я не ошибся, решив, что в прошлый раз он мне нагло соврал о своей причастности к прошлым делишкам этого заведения.

* * *

Кабинет Пересмешникова-старшего.

— Приёмная Анатолия Гавриловича, — говорит секретарша, поглядывая на графа.

— Мне срочно! — сипит Никольский, а Пересмешников кивает, соглашаясь принять звонок. — Скажите, это из лечебницы. Очень срочно.

В последнее время приходится быть внимательным, отвечая на звонки из прошлого.

— Слушаю.

— Анатолий Гаврилович, он здесь, — выпаливает Никольский. — Граф Скорпионов. Приехал без предупреждения. С ним три женщины. Одна — жена его, беременная. Двух других не знаю.

— Продолжай, — говорит Пересмешников.

— Граф говорит, что хочет выкупить лечебницу. Целиком, со всей землёй. Устроить тут дом милосердия, — Георгий Станиславович задыхается. — Анатолий Гаврилович, я не понимаю, что это такое. Зачем ему психиатрическая лечебница? Кому она вообще нужна? Он привёз баб смотреть постройки, будто дом покупает!

— Что он осматривает?

— В том-то и дело, — голос главврача срывается. — Он сразу пошёл к старому сгоревшему зданию. Сказал, что с него начнёт.

Тишина в трубке становится невыносимой.

— Не мешай ему, — произносит Пересмешников. — Ходи рядом, улыбайся, показывай. Ничего не запрещай. Ты понял? Ничего.

— Но…

— Жди. Я скоро буду.

Гудки.

Анатолий Гаврилович медленно опускает мобилет на стол и несколько секунд сидит совершенно неподвижно.

Потом поднимается и идёт к окну.

Опять этот мальчишка.

Всё, что он строил тридцать лет, — тихо, аккуратно, слой за слоем, — этот сопляк вскрывает, сам того не понимая. Или понимая? Вот это и есть самый скверный вопрос.

Дом милосердия. Надо же придумать!

Пересмешников закрывает глаза и видит подвал — тот самый, под старой кладкой, куда ведёт лестница, о которой не знает ни один врач, ни один санитар и уж точно ни один больной. Стеллажи. Коробки. Ровные ряды папок, за каждую из которых половина полуострова отдала бы все свои богатства.

И отдельная секция в глубине. Тридцать четыре тома в серых обложках, перевязанные бечёвкой, с одним и тем же словом на корешке.

«Василиса».

Он открывает глаза.

Пусть смотрит на руины. Наверху ничего нет — обгорелые стены и мусор, который никто не разбирал со времён пожара. Найти вход невозможно, если не знаешь, где он.

Он не знает. Не может знать.

— Машину, — говорит Пересмешников в селектор. — Немедленно.

И, уже надевая пальто, ловит себя на неприятной мысли: за тридцать лет он ни разу не ездил туда днём. Это будет впервые…

* * *

Мы стоим посреди руин.

Обгоревшие стены поднимаются вокруг метра на три, дальше — обломанный край и небо. В углу — остатки лестницы, ведущей в никуда. Пахнет палёным деревом, хотя горело здесь давно.

Ольга ёжится и обхватывает живот.

— Сева, — тихо говорит она. — Мне здесь… странно.

— Знаю.

Ирина медленно поворачивается вокруг своей оси, и лицо у неё делается очень внимательным.

— Граф, — говорит она. — Тут сила. Старая. Я такое чувствовала только на Изнанке.

— Знаю, — повторяю.

А потом смотрю на Алису.

Она стоит в двух шагах от меня, посреди пустого выжженного зала, и не двигается. Голова чуть склонена набок, будто она прислушивается к чему-то, чего никто больше не слышит. Губы шевелятся беззвучно.

И ладони у неё светятся. Слабо, изнутри — так же, как тогда за чаем.

— Мама, — зову негромко.

Алиса поднимает на меня глаза.

— Я здесь была, — говорит она.

Ольга резко поворачивается ко мне.

— Всеволод. Что это за место?

Оглядываю всех троих и улыбаюсь, понимая, что вот отсюда всё и начнётся.

— Это храм, — говорю. — Точнее, то, что от него осталось. Храм Сольпуги. Богини рода моей матери.

Ольга открывает рот.

— Здесь двести лет никто не молился, — продолжаю, обходя зал по кругу. — О ней забыли все, кроме нашей крови. Богиню нельзя убить, её можно только забыть — и её почти забыли. Но только почти.

Останавливаюсь в центре, там, где под слоем земли угадывается ровная каменная плита.

— Сева, — Ольга бледнеет. — Ты что задумал?

Улыбаюсь и поднимаю голову к небу.

— Всё просто, солнышко. Здесь спит богиня и пора уже её разбудить.

Глава 25

— Разбудить? — переспрашивает Ольга. — Сева, ты вообще слышишь, что говоришь?

— Слышу.

— Ты предлагаешь разбудить богиню. Прямо сейчас?

— Именно.

Ольга открывает рот, но закрывает и осматривает руины. Ирина обходит зал по кругу, приседает у стены, трогает кладку ладонью. Ничего не спрашивает. Она за эти месяцы навидалась всякого.

А вот Алиса меня беспокоит.

Она так и стоит посреди руин, не шевелится, только чуть покачивается. Свечение теперь идёт не от одних ладоней — оно проступает под кожей на шее и у виска тонкой сеткой.

Подхожу, беру её за плечи.

— Мама. Слышишь меня?

— Слышу, — говорит она, не поднимая глаз. — Только вы все далеко. А она близко.

— Кто?

— Я не помню имени, — говорит она, а на глазах выступают слёзы. — Севочка, я не помню имени, но я его знаю.

— Ничего. Имя у меня есть.

Достаю