Во власти Скорпиона. Том 6. Финал - Гриша Громм

Стеллажи стоят пустые. Все. Ни ящика, ни папки, даже обрывка бечёвки не осталось. Только пыльные полосы на дереве, там, где всё находилось.

И дальняя секция тоже пуста, а в нос бьёт запах гари.

Пересмешников смотрит вглубь коридора и видит графа Скорпионова. Этот мальчишка смог открыть эту дверь. Нашёл способ, и уже забрал бумаги.

— Анатолий Гаврилович! Вот так встреча. А я тут, знаете, инвестирую.

Сопляк нагло усмехается, но сейчас граф пытается понять — получится ли вытянуть хоть что-то из пепла.

— Дом милосердия будет замечательный, — говорит мальчишка и пятится к порталу, держа за руку свою мачеху. — Правда, в подвале у вас беспорядок. Я прибрался немного.

Наглец машет рукой и уходит, а Пересмешников так и стоит, не в силах пошевелиться.

Никольский молчит, мнётся, теребит халат, начинает говорить, что он не мог, что граф давил, что было велено не мешать. Он — всего лишь главврач, а не бандит, он не мог остановить Скорпионова.

— Георгий Станиславович, — перебивает Пересмешников. — Скажите. Вы знаете, что здесь было?

— Г-где?

— Здесь. На этом месте. До лечебницы.

— Пустырь… развалины какие-то…

— Храм, — рычит Пересмешников. — Здесь стоял храм Сольпуги.

Никольский поджимает губы, чует, что пахнет жареным.

— И знаете, доктор, что самое смешное? — Пересмешников впервые поворачивает голову. — Вы столько лет брали у меня деньги и ни разу не спросили себя: почему для этой работы из всех заведений империи выбрали ваш сарай в предгорьях? Почему привезли именно её?

— Мне не докладывали…

— Потому что она Сольпугина, идиот! На земле своей богини она отзывалась так, как не отозвалась бы нигде. Вот почему всё сработало. Вот почему у нас вообще хоть что-то получилось. И почему только её проект в итоге и остался рабочим!

Анатолий Гаврилович резко разворачивается и уходит наверх.

— Молитесь, доктор, — говорит он не оборачиваясь. — Недолго вам быть главным врачом.

* * *

Из портала мы выходим прямо в большой зал поместья, и я едва не ломаю ногу о коробки.

Их много. Очень много. Стоят штабелями до половины окон, часть свалена криво — видно, что мы закидывали их впопыхах. Между ними ходит Родион Евграфович и внимательно рассматривает.

— Ваше сиятельство, позволите вопрос?

— Валяй.

— Куда мне это девать?

— В подвал, опись составишь сам, никого не подпускай, кроме Ольги, — говорю и оглядываю зал. — И, Евграфыч, там тридцать четыре тома в серых обложках. Их сразу мне в кабинет и под замок.

— Будет исполнено, — отвечает он. — Позволите второй?

— Валяй.

— Дом милосердия мы всё-таки покупаем?

— Покупаем, — киваю. — И как можно быстрее. Земля моя по крови, и я хочу её обратно.

Ирина за моей спиной садится на пол.

— Всё, — хрипит. — Больше не могу. Граф, если попросите ещё один портал, я вас укушу.

Присаживаюсь рядом на корточки.

— Ириш. Посмотри на меня.

Она поднимает мокрое лицо.

— Ты хоть понимаешь, что сегодня сделала?

— Единственное, что я понимаю, так это то, что мне надо поспать, — усмехается она.

— Я горжусь, что ты в моей команде. Побольше бы таких, — подмигиваю ей и помогаю подняться.

Ирина шмыгает носом и улыбается.

— Знаете, граф, я тут думаю. У меня в группе двое ребят с зачатками неплохих способностей. Слабые, конечно, их бы в академии на первом курсе отсеяли. А я с ними по вечерам сижу — и у одного уже проход размером с кулак держится стабильно.

— И?

— И я подумала, а что если открыть школу? Свою. Не академию, конечно, там всё по правилам империи, а по-нашему. Порталистов на весь полуостров восемь человек. И те так себе. А могло бы быть пятьдесят. Представляете, какие это возможности для нашего отряда?

— Да это самое выгодное предложение за месяц! — улыбаюсь я.

Пятьдесят порталистов, обученных так, как надо мне — отличная идея.

— Напиши мне смету.

— Правда?

— Правда. Только не сегодня. Сегодня спать, тебе надо восстановиться, особенно если собираешься молодняк учить.

Она ободряется и уходит, держась за стену, но с широченной улыбкой.

Ольга опускается в кресло, которое Евграфыч подставляет ей раньше, чем она решает сесть. Разглядывает рисунок на запястье и что-то тихо говорит. Видимо, болтает с соседкой — мне это хорошо знакомо. Ничего, привыкнет делать это, не открывая рта.

А вот Алиса стоит у окна и молчит. Лицо серое, а глаза совершенно ясные. Такими я их ещё не видел. Разглядывает порез на руке и слегка прищуривается.

— Мама. Тебе надо лечь.

— Севочка, — говорит она, не оборачиваясь. — Я его узнала.

— Кого?

— Того, который прибежал. Он часто был рядом. Приходил, стоял в стороне и смотрел, как со мной… — тихо говорит она. — Как они проводили свои эксперименты. Сам не трогал никогда. Только смотрел и говорил им, что дальше.

— Ты про главврача? — уточняю. — Толстый, лысый, в халате? Никольский его фамилия.

Алиса мотает головой.

— Нет. Про второго.

Стою и молчу. Ах ты жук недобитый!

Значит, Пересмешников не просто оформлял бумаги этой шайке. Он стоял в двух шагах и говорил, что делать дальше — был у руля.

Двадцать лет.

— Мама. Ты сейчас пойдёшь наверх, тебе сделают перевязку, надо поспать. А вечером мы с тобой поговорим как положено.

— Ты его накажешь?

Подхожу, целую её в лоб.

— Я его закопаю. Обещаю.

* * *

г. Ялта, кабинет Пересмешникова-старшего

Сегодня Анатолий Гаврилович распускает всех в пять — говорит секретарше, что будет работать с бумагами.

Только вот бумаг нет. Это и есть самое скверное.

Он сидит за столом уже второй час и смотрит на пустую столешницу. Сорок лет привычки: разложить, сверить, подшить, убрать. Руки просят папку — папки нет. Ни одной.

В половине восьмого приезжает Рыков.

Входит без стука, бросает пальто на спинку кресла и остаётся стоять посреди кабинета.

— Ты знаешь, что этот сопляк мне сказал? — начинает Рыков раздражённо. — На набережной. При моих людях.

— Догадываюсь, — отвечает Анатолий Гаврилович, не поднимая на Рыкова глаз.

— Ничего ты не догадываешься! — он подходит к столу и упирается в него кулаками. — Он мне перечислил всё. Тебя. Твоего сына. Султана. Сказал, что я у Султана в кармане и что тот меня сменит, как только найдёт кого поудобнее. Слово в слово, Анатолий, слово в слово мои же мысли, которые я никому не говорил!

— Сядьте, Аркадий Львович.

— Ты меня слышишь? Он смеялся! А потом ещё и закопать нас грозился.

— Это не самое интересное, что он натворил, — цокает Пересмешников и, наконец, смотрит на гостя.

— Как это не самое? — Рыков садится на кресло. — А что самое? Ты хоть знаешь, что он про Щеглова сказал?

— Про