Во власти Скорпиона. Том 6. Финал - Гриша Громм

— Бумагу.

Он сразу же подаёт.

Читаю медленно, несколько раз перечитываю. Бумага составлена гадко и красиво одновременно, и я уже понимаю, кто точно приложил к этому руку.

«…по признакам стороннего магического воздействия на плод… с учётом непринадлежности освидетельствуемой к дворянскому роду по рождению… с правом временного помещения в закрытое учреждение до окончания наблюдения…»

И подпись врача-эксперта в углу.

Никольский Г. С.

Ах ты ж, сволочь. Быстро он.

— Порфирий Данилович, — говорю. — А вы понимаете, что вы мне сейчас привезли?

— Предписание, ваше сиятельство.

— Вы мне привезли бумагу, по которой мою беременную жену увозят в закрытое отделение по слову врача, у которого вчера в подвале нашли двадцать лет чужих медицинских опытов, — говорю. — Вот что вы мне привезли.

Свищёв бледнеет, но держится.

— Мне об этом неизвестно.

— Теперь известно.

— Ваше сиятельство… — он поправляет портфель под мышкой. — Я обязан исполнить. Если вы препятствуете, я вызываю пристава и составляю акт. Воспрепятствование законным действиям — это статья. И, при вашем нынешнем деле в прокуратуре, боюсь, вам её присоединят с большим удовольствием.

— Вы мне угрожаете тюрьмой в моём собственном дворе?

— Я вас информирую, — откашливается Свищёв.

Стою и молчу.

Считаю. Быстро, как умею.

Если я их сейчас выкидываю за ограду — я в ту же ночь становлюсь беглым преступником, а Ольга остаётся в доме, который через сутки будут брать штурмом уже не восемь чинов, а рота. Если пускаю — она уезжает.

Оба варианта дрянь. Значит, надо третий, а третьего у меня пока нет.

— Доктора пусть осмотрят её здесь, — говорю. — При мне.

— Предписание не даёт мне права…

— Порфирий Данилович.

— Не даёт, — упирается он. — Тут прямо указано: в условиях учреждения.

И тут за моей спиной хлопает дверь.

— Доброе утро, господа.

Оборачиваюсь.

Ольга спускается по крыльцу. Одета, причёсана, на плечи накинута шаль. Идёт спокойно, придерживая живот, и все восемь чинов за оградой смотрят на неё, потому что посмотреть есть на что.

— Оля, иди в дом.

— Сейчас пойду, — она подходит и протягивает руку. — Дайте почитать.

Свищёв смотрит на меня. Я киваю. У Оленьки опыта в таких делах больше, вдруг лазейку найдёт.

Она читает. Долго, внимательно, и я вижу, как она ведёт пальцем по строчкам. Моя жена умеет читать бумаги.

— Сева, — говорит она наконец.

— Что?

— Тут всё чисто, — она поднимает на меня глаза. — Не подкопаешься. Составлено грамотно. Наблюдение, тесты, никакого лечения без согласия, содержание в отдельной палате, срок — до семи суток с возможностью продления по заключению комиссии. Даже питание прописано.

— Оля…

— И подпись, и печать, — продолжает она. — Если ты их сейчас выгонишь, ты будешь виноват, а не они. Понимаешь?

— Понимаю.

— Вот и хорошо. Порфирий Данилович. Скажите, а куда именно меня повезут?

— Городское психиатрическое отделение, ваше сиятельство. Второй корпус.

— Это где? — спрашивает она.

— За городом. В предгорьях.

Стою и не двигаюсь.

И тут губы Оленьки чуть приподнимаются в уголке. Совсем чуть-чуть. Кто её не знает — не заметит. Свищёв, кстати, и не замечает.

А я знаю. Так она улыбается, когда решила что-то поперёк моего мнения и уже придумала, как меня в этом убедить.

— Оленька, — очень ласково говорю я. — Иди-ка сюда на минуту.

Она делает шаг, обнимает меня за шею и прижимается. Свищёв деликатно отворачивается, видать, думает, что мы помиловаться решили на прощание.

Но Оленька быстро шепчет мне на ухо:

— Сольпуга знает, что делает. Она говорит, ей надо вернуться на капище. Обязательно, Сева. Она сама рвётся.

— Оля, ты…

— Тише, — она поправляет мой воротник. — И вот что. Я буду ждать тебя вечером в больнице. Приедешь в приёмные часы, как положено, при всех — и заберёшь меня. Или не заберёшь. Как получится.

— Ты в своём уме?

— Я в своём, — шепчет она. — А ты сейчас — нет. У тебя лицо, как перед дракой, а драться нельзя. Так что дай мне поработать.

Отстраняется. Вытирает глаза, которые совершенно сухие, и поворачивается к Свищёву.

— Хорошо, — кивает Ольга. — И могу ли я взять с собой охрану? Я всё-таки графиня, к тому же на сносях. Мне ходить по коридорам одной неприлично.

Свищёв морщится.

— Не предусмотрено…

— В предписании не запрещено, — спокойно говорит Ольга. — Я читала. Там сказано: содержание в отдельной палате с соблюдением сословных прав. Мои сословные права — это личная охрана. Или вы предлагаете мне ходить под руку с санитаром?

Свищёв сопит.

— Одного, — сдаётся он. — Одного человека, без оружия. И он будет находиться при вас, а не бродить по учреждению.

— Договорились.

Оборачиваюсь.

— Алексея сюда.

Цыпа появляется через полминуты — плечи в дверь не проходят, ладони как лопаты, и кастеты он в этом доме снимает только в бане. Смотрит на конвой за оградой, оценивает, кивает сам себе.

— Лёша, — говорю. — Поедешь с графиней.

— Куда?

— В психиатрическое отделение.

Он и бровью не ведёт.

— Понял. Оружие сдавать?

— Сдай. И слушай сюда. Ты от неё не отходишь. Ни на процедуру, ни в коридор, ни на осмотр. Спишь у двери. Если её пытаются увезти куда-то ещё — ложись в проходе и ори на весь корпус, чтобы слышали больные, санитары и мухи на стенах. Понял?

— Понял, ваше сиятельство.

— Если с ней что-то случится, я тебя не накажу. Мне некого будет наказывать, потому что тебя к тому времени уже не будет.

— Так точно, — спокойно говорит Цыпа.

Ольга закатывает глаза.

— Сева, ну зачем ты его пугаешь?

— Он не пугается, он мотивируется.

Цыпа ржёт и кивает. Оленька идёт собирать сумку, а я успеваю сделать три вещи.

Первое: захожу в спальню и вкладываю ей во внутренний карман артефакт из моего арсенала: пишет всё, что говорят рядом. Второй такой же, поменьше, засовываю в подкладку сумки под шов, там пальцами не нащупаешь.

Третье — маячок. Он вообще похож на медную копейку, и я просто кладу его ей в кошелёк, между настоящими монетами.

— Три штуки? — уточняет Ольга, наблюдая за мной.

— Четыре. Ещё один Цыпе в сапог.

— Ты меня обкладываешь, будто я преступница.

— Не путай. Я тебя оснащаю.

Она вдруг перестаёт складывать вещи и берёт меня за руку.

— Сева. Ты правда меня отпускаешь?

— Правда, — говорю. — И это самое поганое утро в моей жизни. Я не знаю, что там богиня задумала, но если с тобой хоть что-то случится…

— Я вернусь, — улыбается она.

— Знаю. Я тебя привезу.

— Нет, — качает головой. — Я вернусь, когда придёт время. И, возможно, не одна, — она кладёт ладонь на живот. — Сольпуга говорит, что там, у капища, она может кое-что вспомнить. Сева, эта