Во власти Скорпиона. Том 6. Финал - Гриша Громм

сюда, собственно, и привезли. Пишите, что освидетельствование проведено, посторонних магических воздействий на плод не выявлено, обнаружен собственный магический дар освидетельствуемой, ранее не проявленный, оснований для дальнейшего наблюдения в закрытом учреждении не имеется.

Кириллов смотрит на бланк и его начинает трясти.

— Ваше сиятельство, я не могу так…

— Почему?

— Потому что дар подтверждается инструментально, а у нас… больше нет оборудования, — он поднимает взгляд к разлому в стене.

Тоже смотрю туда.

— По-моему, этого более чем достаточно, чтобы подтвердить собственные силы моей супруги.

По толпе идёт смешок.

— И потом, — продолжает Кириллов, — заключение подписывается коллегией. Тремя врачами.

— Так соберите троих. Вон сколько у вас здесь белых халатов.

— Я… мне нужно согласовать.

— С кем? — спрашиваю ласково. — С Георгием Станиславовичем? Так его нет. С опекунским присутствием? Порфирий Данилович, вы здесь?

Свищёв, оказывается, недалеко. Он приехал ещё утром вместе с конвоем и с тех пор сидел во флигеле, а теперь стоит в толпе, прижимая портфель к груди.

— З-здесь, — говорит он.

— Порфирий Данилович, — говорю. — Скажите мне как чиновник: предписание об освидетельствовании исполнено?

— Я должен получить заключение…

— Вы его сейчас получите. А потом мы с вами составим ещё один документ. О том, как в учреждении, куда вы лично доставили беременную графиню, её в тот же день пытались вывезти в закрытую лечебницу по бланку с готовой печатью и без подписи. Вот по этому, — показываю ему документ. — Читайте, там название написано. Вы такое учреждение знаете?

Свищёв смотрит и мотает головой.

— Вот и я не знаю, — говорю. — А оно есть. И эту бумагу нашли в саквояже с ампулами, который лежал в двадцати шагах от моей жены. Как вы думаете, кому будут задавать вопросы?

Свищёв отступает на шаг и садится прямо на землю.

— Пишите, Пётр Ильич, — говорю. — Я подожду.

Кириллов берёт бланк. Руки у него трясутся, и он пишет медленно, и я вижу, что он ищет, где бы вильнуть.

— Ваше сиятельство, — говорит он наконец. — Я напишу «воздействий не выявлено». Но про дар я писать не буду. Я его не наблюдал.

— Не наблюдали?

— Не наблюдал! — упирается он и вдруг находит в себе смелость. — Здание могло обрушиться по десятку причин! Ветхость, взрывчатое вещество, в конце концов! И я как врач не имею права свидетельствовать о даре, которого не видел собственными глазами!

Ольга рядом со мной вздыхает.

— Пётр Ильич, — говорит она.

— Что?

— Вы очень хотите увидеть собственными глазами?

— Я обязан!

— Ну хорошо, — говорит моя жена.

И щёлкает пальцами.

И в ту же секунду на лице Кириллова вспыхивает крошечный пожар. Усы с левой стороны сгорают до кожи, а с правой остаются как были. Поджимаю губы, чтобы не заржать. За что боролся, собственно…

Пётр Ильич хватается за лицо и приседает.

Двор замирает.

— Так вам гораздо лучше, — доброжелательно сообщает Ольга. — А то они у вас были неровные.

Кириллов нервно трогает своё лицо.

— Ваше сиятельство, — сипит заведующий. — Это… это же…

— Это же графиня Скорпионова, — развожу руками. — А ты чего хотел, дорогой? Чтоб она тебе в баночку подышала?

Кириллов подписывает всё, что требуется. Второй подписью идёт сестра-хозяйка, третьей — молодой ординатор, который подходит сам, без приглашения, и говорит, что он всё видел с самого начала и готов написать отдельно.

Свищёв ставит печать присутствия сидя на земле, положив портфель на колени.

Из больницы мы выезжаем в седьмом часу.

Ольгу я усаживаю в свою машину, на заднее сиденье, с двумя подушками и пледом, которые Ирина отобрала у кого-то из персонала. Цыпа грузится во вторую, лёжа. Он всю дорогу до машины пытается идти сам и на все уговоры отвечает, что ноги у него целые и помогать не надо.

— Лёша, — говорю ему. — Ты пострадал, перестань выпендриваться.

— Как прикажете, ваше сиятельство, — бурчит он.

— Проси что хочешь, — хлопаю его по плечу.

Он думает. Долго, серьёзно, шевеля разбитой губой.

— Кастет новый, — говорит наконец. — Правый смяло. Хороший был.

— Будет тебе новый. Из нашего особого металла, с чарами и с гравировкой.

— Спасибо, — довольно кивает Цыпа и падает на носилки. Четыре санитара с трудом дотаскивают здоровяка до машины.

А у ворот меня ждёт Аркан.

Он стоит у чёрного автомобиля, руки в карманах пальто, и лицо у него сегодня другое, но нутром чую, что это он.

— Граф.

— Вы обещали не рядом, а в районе, — говорю.

— Я и был в районе, — он кивает на корпус. — Пока район не начал разлетаться. Мои люди сняли всё, начиная с вашего разговора у ворот и заканчивая тем, как вон тот господин ставил печать. Это очень хороший материал, граф.

— Мне сейчас не до материала.

— Понимаю. Как графиня?

— Жива. Рад, что доверился супруге. Она у меня умничка.

— Рад, что всё обошлось. У меня для вас есть кое-что, — говорит Аркан. — И вам это понравится больше, чем материал.

— Слушаю.

— Мы взяли Никольского.

Разворачиваюсь к нему всем корпусом.

— Где?

— На развилке у Симферопольского шоссе, сорок минут назад. При нём был саквояж, три паспорта и восемнадцать тысяч наличными.

— Три паспорта, — повторяю.

— Три, — кивает Аркан. — И ни в одном из них он не Никольский.

Молчу.

— Георгий Станиславович Никольский действительно существовал, — говорит Аркан. — Земский врач, умер от тифа двадцать два года назад под Полтавой. С тех пор его именем пользовался другой человек. Мы его опознали за час, потому что он у нас в картотеке. Он был осуждён в Москве по делу о незаконных опытах над больными в лечебнице для неимущих, а потом сбежал.

— И приехал сюда.

— Видимо, — соглашается Аркан. — Тут ему дали лечебницу, штат и полное невмешательство. Как вы думаете, кто мог такое устроить в этой губернии двадцать лет назад?

— Я не думаю. Я знаю.

— Знаете, — говорит Аркан. — Но пока не доказали.

— Доказал, — говорю. — Тридцать четыре тома у меня в кабинете под замком. Он сам их вёл, и он там расписывался. Мой человек привезёт вам копии завтра к полудню.

Аркан улыбается.

— Вы страшный человек, граф.

— Мне это уже говорили.

— И повторят ещё, — он открывает дверцу автомобиля. — Никольского увозят в закрытое место. С ним будут работать мои люди.

— Я хочу с ним поговорить.

— Исключено.

— Аркан, — говорю. — Он держал мою мать и ставил на ней опыты. Он подписал бумаги на мою жену. Я не собираюсь его убивать, он мне живым нужнее. Один разговор.

Куратор смотрит на меня очень долго.

— Через три дня, — говорит он наконец. — Не раньше. Сначала он будет говорить с нами, и говорить он будет много, потому что человеку, бежавшему с бессрочной каторги, торговаться нечем. А