Пламенев. Книга 13 - Сергей Витальевич Карелин

— То, что было нужно, командир.

— Чья была идея?

Настала тишина.

— Это было общее решение, — сказал Гриша наконец.

— Общее решение не приходит само. Кто-то сказал это первым.

— Мы думали об этом с Истока. — Он не отводил глаз. — Обсуждали. Кто первым это произнес, я не помню. И никто не помнит.

— Ярослав?

Ярослав перевел взгляд на Демида и ничего не сказал. Явно не потому, что не помнил.

— Саш, — Нина подошла от склона, одна, — они не скажут. Я уже спрашивала.

Она могла и не говорить. Я на их месте промолчал бы тоже. Спрашивать дальше значило допрашивать.

— Ладно, — сказал я. — Идите сюда все, я хочу что-то сказать.

Я встал перед линией мертвых, спиной к скале, лицом к строю. Люди придвинулись поближе — все, кто мог стоять.

Что говорить, я не готовил. Руки были пустые, я не знал, куда их деть, и в конце концов оставил висеть.

— Как-то так повелось, что я принимал решения за вас, при том что порой вы даже не знали, что это за решения и к чему они могут привести. Вы просто следовали за мной, доверяя слепо, почти наивно. Кажется, я до сих пор не понимаю, почему так. Что во мне такого, кроме банальной силы, что сподвигает вас сражаться, раниться и умирать за меня. Возможно, не пойму никогда.

— Командир, вы!..

— Не перебивайте. Поймите одно: я никогда не считал это вашей слабостью или глупостью. Наоборот, то, что мне верят так безоговорочно, помогало не сомневаться и не отступать, идти вперед, ощущая поддерживающую силу вашей веры. На самом деле очень легко принимать решения, когда, что бы ты ни решил, тебя поддержат, скажут: «Давай, Саша, вперед, мы с тобой!» — Из груди вырвался тяжелый вздох. — И вы все куда храбрее меня, ведь нашли в себе мужество отдать жизни в мои руки, а я не могу провести и дня без сомнений и тяжелых мыслей.

Я повернулся, глянул на ряд мертвецов.

— Одной из самых тяжелых была мысль об ответственности за вас. Приняв вашу преданность, я был обязан взять на себя и ответственность за ваши жизни, но вы все прекрасно понимаете, что мы собираемся на бой, где с жизнью можно расстаться на раз-два. И, продолжая крутить это в голове, я сам не заметил, как подменил ответственность опекой. Мне хватало хладнокровия и мозгов, чтобы действовать без оглядки на эти мысли и эмоции, но я продолжал думать: «А что, если я откажусь от своих планов? Им ведь так будет лучше. Они ведь тогда точно выживут». Я думал, что эти мысли правильные, что они означают, что я хороший командир. А сегодня понял, что это не так.

Мой взгляд прошелся по двадцати пяти новоиспеченным Сферам.

— То, что вы сделали, то, что решились на это, напомнило мне, что вы не только и не просто ведомые. И что я, погрузившись в мысли о вашей безопасности, забыл про это, за что искренне прошу у вас всех прощения. Вы не просто те, кто следует за мной. Вы — те, кто РЕШИЛ следовать за мной, и я, как командир, обязан уважать ваш выбор. Поэтому, кроме извинений, хочу поблагодарить вас. Не потому, что вы, прорвавшись на Сферы, увеличили наши шансы на победу во много крат, хотя это, конечно, тоже. Но потому, что вы показали мне, как на самом деле должен себя вести и думать по-настоящему хороший командир.

Где-то в середине я почувствовал, как что-то сдвинулось. Не в речи. В том, что я говорил им «вы», а думал «мы», и в какой-то миг перестал их различать. Я говорил живым над девятью мертвыми, что не имею права судить их за выбор. Это была правда, но правда самая малая.

Большая была в том, что я сам сделал бы то же самое на их месте. Не думая о возможной смерти и последствиях, как не думали они. И если так, то нельзя было осуждать — только уважать, только признавать.

Я должен встать за них. При том, что внутри все еще болело так, что глотать было трудно, и при том, что девятерых из них больше не увижу, двое никогда не узнают, что я сейчас сказал, а еще двое не пронесут это знание дольше недели.

Это было не принятие. Это было другое, и пришло оно из них, из строя, который слушал меня с мрачными, воодушевленными, печальными, чуть улыбающимися или даже непроницаемыми лицами. Строя, частью которого я был. Неотъемлемой частью.

И в этот миг над моей макушкой, невысоко в воздухе, в пустом месте что-то открылось.

Мгновенно, за один вдох, и прежде, чем я успел что-то сообразить. После Лады и Лели я знал, что в теле больше нет места для новых Чар, хотя Симонов говорил, что их больше девяти.

Так и было. Чара открылась вне тела. И Дух в ней сразу же улегся, как и в остальных девяти. Что она такое, я не разобрал, да и было немного не до того.

Потому что все еще не мог позволить им узнать, что я — Практик. Несмотря на то что сказал, это была моя личная тайна, которая самим своим раскрытием ставила их под угрозу. Это совершенно не то же самое, что выбор следовать за мной в атаку, потому что с этой тайной было невозможно воевать, а твоим врагом становилась вся Империя.

Но вспышку Духа они не могли не заметить. Вряд ли она выглядела как прорыв — слишком быстро, — да и никто бы никогда не подумал, что прорыв может произойти вне тела. Тем не менее с этим все равно нужно было что-то сделать.

Так что на последних словах я выпустил наружу Дух. Всем телом, вверх и в стороны, будто по-боевому, чтобы строй видел: командир здесь. Вспышка получилась ярче той, что над макушкой. Она накрыла ее целиком.

— Спасибо вам!

Строй ответил. Не криком — это было неуместно перед мертвыми. Но Дух пошел от них обратно ко мне, ото всех сразу. Это был не тот Дух, что поднимался за моей спиной над океаном, когда мы встретили Аркадия. Тот был злой, напряженный. Этот был живой.

Гриша тронул ладонью грудь, и за ним это сделали остальные — ряд за рядом, до последнего. И кажется, только теперь я наконец по-настоящему основал собственный клан.

* * *

Место нашли к вечеру: южнее, в горах, куда мы свернули, потому что хоронить в