Время героя. Роман «Санькя» Захара Прилепина в контексте истории и культуры - Андрей Геннадьевич Рудалёв

В книге «К нам едет Пересвет» Захар рассказывает, что читает детям книгу о русском воине-иноке Пересвете, где он нарисован с копьём в груди.

«Я знаю, что времена не изменились. Пересвет приехал к нам, и копьё у него по-прежнему в груди. Он переедет и наши странные дни», – комментирует это писатель.

Переехал. Да, он никуда и не девался, как и тот ополченец с картины отца. Его увидеть надо, идентифицировать, распознать, принять. Черты его есть и в Саше Тишине.

История вовсе не линеарна, она вся здесь и в одной точке, на конце копья, в руке воина, сжавшего это копьё. Она и во времени, и в пространстве. Прошлое не замкнуто семью печатями от настоящего и будущего. Времена перетекают одно в другое и развиваются на наших глазах. Это прошлое форматирует и непосредственным образом влияет на настоящее, но и настоящее, коммуницируя с прошлым, изменяет его, а эхо изменений проецируется в будущее. Собственно, это и есть эпос, линии которого сходятся, расходятся, переплетаются и образуют взрыв, точку, семя.

Та картина, тот проявляющийся образ – эманация, прорыв оболочки, эхо больших и грандиозных процессов, происходящих одномоментно в каждый миг. Это и есть история. А не застывший, как от взгляда Горгоны, сюжет.

«Очень точные заметки», – так отреагировал сам Захар на проведённую мной линию от «Патологий» до «Саньки» и «Пересвета».

«Про “Патологии”, написанные в 2003 году, я и забыл, что там мелькнули ополченцы; сравнение “Саньки”, написанного в 2005 году, с поэмой “12” – неожиданное и яркое; но самое важное – это, конечно, название статьи и сборника 2007 года “К нам едет Пересвет” – это был самый расцвет гламура и потребительства, пик буржуазной России и либерального проекта в России. И я написал о том, что эти времена ненадёжны, и к нам едет Пересвет. В том смысле, что наступают новые времена, где мужество и оружие вновь будут определять будущее, истину, состоятельность нашу и веру. Так и случилось», – отметил Захар Прилепин.

Так и случилось.

Двенадцать – именно столько союзников пошли на свою последнюю акцию (автор пишет, что Сашу и Олега «ждали Венька и девять пацанов из числа местных “союзников”»).

«Братья, – так напутствовал их Тишин, объясняя цель их действа, – мы хотим вернуть только то, что мы себе должны: Родину».

Братья сели в кружок. Между всех разделили бутылку водки. Своеобразная тайная вечеря получилась.

Дальше можно вспоминать блоковское «Гуляет ветер, порхает снег. / Идут двенадцать человек».

Уже после кто-то вслед «союзникам» кричал «бесы», которые проносятся вьюгой по городу. Наверное, так и есть с точки зрения обывательской логики.

Безлетовской.

Шелудивый пёс, скалящий зубы, из поэмы Блока, путающийся под ногами, символизирующий старый мир.

* * *

В своей книге «Действующая модель ада. Очерки о терроризме и террористах» писатель Павел Крусанов вспоминает, что в качестве особенности русского революционного сознания Юрий Трифонов называл «нетерпение».

По словам Крусанова, для этой особенности «Достоевский так и не нашёл подходящего слова, хотя много раз описывал эту особенность в своих произведениях, а именно – полную невозможность прожить нормальную человеческую жизнь, стремление растратить себя в разовом радикальном действии, избыть себя в ярком самоотверженном жесте и сгореть мгновенно».

Подобное горение есть и в Саньке. В больничной палате он говорит Лёве о счастье «знать людей». Называет их «мои братья». С ними «не западло умереть», но главное – можно «творить мир». Встреча таких людей – счастье.

В финале они вместе с Матвеем приходят к пониманию того, что у них нет ни одного шанса, но это совершенно не важно. Был ли шанс у Чапая, летящего на коне навстречу противнику?..

Но здесь ведь речь не о гибели всего, а о проявлении нового. Герой идёт на смерть, чтобы дать путь для рождения и преображения.

И в этом нет эсхатологизма или разочарованности от всего существующего.

Впрочем, корни апокалиптического сознания – глубинны для отечественной культуры. Одна из его форм – нигилизм. Об этом много писал и Николай Бердяев, постоянно вспоминая высказывание Освальда Шпенглера, что Россия – это апокалиптический бунт против античности.

«Русь бредит Богом, красным пламенем, где видно ангелов в дыму», – проговаривает Саша гумилёвскую строчку, вспоминая про избу и семнадцать стариков в ней. Про неё союзникам рассказывал дед-лесовичок.

Это и есть формула того самого апокалиптического сознания, устремлённости в надмирное, к идеалу, который недостижим в реальности. Отсюда и максимализм, и личное горение, растрата себя, и суровый счёт к миру, вплоть до самого его отрицания.

Николай Бердяев много рассуждал об эсхатологичности русской идеи, её обращённости к концу, из чего и проистекает «русский максимализм». Важен другой момент, о котором рассуждал философ: «народ, обладающий величайшим в мире государством, не любит государства и власти и устремлён к иному». Счет и претензии к власти всегда максималистичны.

«Бунт есть также историческое явление, один из путей осуществления исторической судьбы. Русский не может осуществить своей исторической судьбы без бунта, таков уж это народ», – Николай Бердяев.

Бунт – ориентированность на идеал, но и отрицание. Но разница в этом у Тишина и Безлетова принципиальная. С одной стороны, прорыв небытия, за которым скрывается потенция к бытию, а с другой – полное безвариативное небытие, когда нет ни одного шанса, а только бесконечный мрак.

Кстати, по поводу русского бунта и пушкинской характеристики его как «бессмысленного и беспощадного» в свое время высказывался мыслитель Вадим Кожинов. По его мнению, характеристика «бессмысленный» заключает в себе не только бесцельность, но и бескорыстность.

Кожинов отмечал, что «русский бунт» – «по сути своей не чьё-либо конкретное действие, но своего рода состояние, вдруг охватившее весь народ – ничему и никому не подчиняющаяся стихия, подобная лесному пожару».

В этом плане «союзники» – его провозвестники. Они не приближают пожар, не становятся его инициаторами, а предупреждают о нём, о необходимости изменений для предотвращения этой стихийности. Или «пожарники», как у Бориса Рыжего.

«Пожар» – повесть Валентина Распутина увидела свет в самом начале советской перестройки. Это время писатель именовал «угарным», с «невиданным помрачением умов», когда люди отказывались от «здравого смысла и даже инстинкта самосохранения».

«Пожар» – это и пламя, которое «занялось в таком месте, чтобы, загоревшись, сгореть без остатка», и указание на «злой случай» или умысел. Никак не удалось организовать сам процесс тушения: огнетушители «то ли высохли, то ли выдохлись», так же и народ никто не сумел собрать в «одну разумную твёрдую силу, способную остановить огонь». Общество в нужный момент не смогло собраться, его защитные механизмы ослабли.

* * *