Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

В Харбине Голубев поступил в организацию Братства русской правды. Члены Братства имели номера в зависимости от степени значительности их положения. Первым номером был генерал Бурлин, глава БРП. Голубев был четвертым или пятым.

С некоторого времени вокруг Голубева начали расти подозрения, что он провокатор и работает в пользу советских властей.

Подозрительным оказался его особенный интерес к партизанам, отправляющимся на советскую территорию. Узнав о тех, кто собирался в поход на советскую территорию, Голубев разыскивал их, давал им различные указания, обещал заботу об их семьях и просил дать знать ему с границы о себе и отряде, в котором они находились. Голубева считали ответственным за выдачу в руки О ГПУ 120 партизан.

О Голубеве было сообщено генералу П.Н. Краснову, одному из возглавлявших движение БРП в Европе. Краснов потребовал исключения Голубева, но генерал Бурлин продолжал держать его не только в рядах БРП, но и в составе верховного совета.

Японские власти выслали Голубева из Харбина, и он перебрался в Тяньцзинь, где через Гутмана связался с японской военной миссией в качестве информатора. Попутно Голубев установил связь с английской разведкой через русских служащих английской полиции Тяньцзиня.

Брата Голубева, хорошо известного врача в Харбине, члена многих правых организаций, также подозревали в секретном сотрудничестве с НКВД. Его обвиняли в смерти митрополита Мелетия, главы Русской православной церкви в Маньчжурии. После тяжелой болезни митрополита, когда он стал поправляться, его посетил доктор Голубев с сестрой милосердия. Мелетию было сделано впрыскивание, после чего он вскоре умер. На следующий день сестра бежала во Владивосток, и доктору Голубеву удалось отвлечь от себя подозрение.

Были также слухи об отравлении им В.Ф. Иванова, бывшего премьер-министра Временного Приамурского правительства во Владивостоке в 1920–1921 годах, известного публициста и писателя, разоблачавшего деятельность большевиков. Трудно проверить, так это было или нет. История Дальнего Востока тех лет, как история Средневековья, полна слухами о насильственной смерти, в которой часто фигурировал яд, но скрытый не в кольце или в бокале, а в прозаичном шприце.

Сотрудничество Голубева с Гутманом продолжалось недолго. У каждого из них была сомнительная репутация, и каждый старался воспользоваться чем угодно ради укрепления связи с японскими властями. Между ними произошел раздор.

Что послужило причиной ареста Голубева, осталось загадкой. Весьма возможно, что это было связано с подозрением о его связях с советскими агентами. Указывали также на то, что причиной ареста была его ссора с Гутманом на почве дележа вознаграждения, которое, как говорили, Голубев получил от французского консульства в Харбине за участие в раскрытии похищения и убийства Семена Каспе.

Об аресте Голубева рассказывал сам Гутман. Показывая деревянный нательный крестик, знак принадлежности к организации Братства русской правды, он говорил: «Видели этот голубевский ключ к доверию разных простофилей? Этим крестиком, как удочкой, он ловил свою добычу. Вчера его арестовали, вызвали в Комитет по поводу регистрации. Жена его хитрее: не ходи, говорит, зачем тебе эта регистрация? А он в ответ: я их не боюсь, почему не пойти? Когда попал под стражу в подвал, стал на виду у всех вертеть в руках золотые часы, но его стерегли надежные люди, не соблазнились его часами. Вечером его перевезли в жандармерию. Майор предлагал мне опрашивать его, но я отказался… Отказался и от опроса другого».

Гутман вынул небольшую записную книжку красивого вида. На вопрос, чья она, он ответил: полковника из евреев, Слуцкого, состоявшего при атамане Семенове для поручений. Прибыл сюда по какому-то поручению два дня назад. Зашел к Пастухину, тот меня срочно вызвал, вижу, сидит у него в кабинете мрачный Слуцкий. Пастухин говорит мне, чтобы я обыскал Слуцкого. Тот без протеста позволил обыскать себя. Только я успел закончить обыск, явились жандармы и забрали его… «Ладно, – сказал Пастухин. – Впрочем, как с ним поговорят жандармы, все равно его песенка спета. Пора всякую сволочь убрать из окружения атамана»[131].

Об исчезновении Голубева испуганно заговорили в городе, но об исчезновении Слуцкого долго никто не знал, так как он был приезжим. Следующим похищенным – или арестованным – оказался некто Смоляр-Смолярович. Он был арестован в начале января 1938 года, за месяц до убийства членами Антикоммунистического комитета его сообщника Воронина.

Дело Воронина

Бесчинства жандармских помощников в Маньчжурии, включая Воронина, не прошли незамеченными. На них обратили внимание высшие чины, в результате чего начальник их, майор Хата, был смещен с поста, а Воронину и его сподвижникам пришлось покинуть Харбин.

Летом 1936 года в Тяньцзине появились сперва Степанов и Смоляр, а потом прибыл и сам Воронин. Он поселился на территории английской концессии и, чтобы заручиться покровительством английских властей, обещал информировать их через служащих полиции – инспектора Сухорукова и сержанта Бенецкого. Пребывание на новом месте Воронин не считал вполне безопасным, так как в Тяньцзине проживало много бывших жертв его шантажа и пыток. В целях предосторожности Сухоруков вызвал в полицию некоторых из них и прямо заявил им, что Воронин является для него нужным человеком и поэтому ничего предпринимать против него не нужно.

Обосновавшись в Тяньцзине, Воронин, не теряя времени, установил связь и с японской жандармерией и стал снабжать ее информацией о русских эмигрантах, но сам не появлялся на территории японской концессии, а посылал туда одного из своих помощников. Изредка Воронин отваживался выезжать в Пекин, Пейтахо и Циндао, а в остальное время не выходил за границы английской концессии.

Одним из первых дел Антикоммунистического комитета было обследование деятельности Воронина на основании многочисленных жалоб лиц, пострадавших от него. Майор Таки передал Пастухину все донесения, полученные им от Воронина, в которых компрометировались некоторые деятели русской эмиграции. Ознакомление с деятельностью Воронина указало на вымогательства и незаконные аресты железнодорожников, причем это было сделано так, словно все это исходило от японских властей. В результате воронинской работы железнодорожники, рассчитывавшие получить большие заштатные выплаты, боялись оставаться в Маньчжурии и предпочитали уезжать в Советский Союз.

В отношении же эмигрантов провокационная деятельность Воронина была направлена на создание и усиление взаимной враждебности между эмигрантской массой и японскими властями.

После ознакомления с делом Воронина руководители Антикоммунистического комитета пришли к заключению, что он не беженец из СССР, а провокатор, посланный со специальными заданиями. Но так как он жил в английской концессии, и комитет знал, что английские власти не выдадут его из-за их враждебного к нему отношения, как к организации, тесно связанной с японской жандармерией, то было