Eminem. От изгоя до короля хип-хопа - Ник Хэйстед

согласился на встречу. Пожалуйста, свяжись со мной». Извинение выглядело достоверно лишь отчасти. Но его тон уязвленной невинности и это неискреннее заявление, что «мне не нужны подачки», сделанное в таблоиде, известном тем, что хорошо платит своим информаторам, не звучали как что-то, что сказал бы любящий, тоскующий родитель.

Ответ Эминема вышел в 2002-м в «The Source»: «Пошел он на хуй!» Он помнил с кристальной ясностью, как его отец звонил в дом его тети, где он, маленький мальчик, играл, и никогда не звал его к телефону. Он вспомнил это с тоном все еще детской тревоги, будто эта часть его жизни была все еще заморожена. Он уже видел своего отца после такого долгого ранящего отсутствия, позорящегося со своими мольбами на телевидении, пытающегося связаться со своим богатым знаменитым сыном. «Все эти двадцать пять лет моей жизни он и слышать обо мне не хотел, – холодно заметил Эминем. – И то, что он говорит, что не мог со мной связаться – это дерьмо собачье. Было прикольно увидеть его, знаете, типа, хей, вот как я буду выглядеть, когда постарею, но на этом все. Все, что я могу сказать о нем – пошел он на хуй».

Но именно отношения Эминема со свей матерью, настолько более живые, злые и личные, пережившие столько лет, напоминали ему о самой большой боли в его жизни. Они становились все более ядовитыми и горькими с каждым проходящим месяцем, и никакие хорошие события в его жизни не могли смягчить это. В это время их связь, когда-то полная любви, приняла форму настоящей трагедии, возможно, самой большой, в которой ему доводилось участвовать. Хотя, ослепленный ненавистью, конечно, он не видел этого в таком ключе.

Первым действием Дэбби Мэтерс-Бриггс после провала ее судебного иска было подкрепить свой сингл о сыне написанием книги под черновым названием «My Life With Eminem» («Моя жизнь с Эминемом»). Это не было разумным путем кого-то, ищущего примирения, и когда «NME» говорили с ней перед фестивалем Reading, она раскрыла его неизбежную реакцию: «Его это бесит. Он такой: “Ты и мой папа пытаетесь нажиться на мне, теперь ты пишешь чертову книгу, давай, попробуй и разрушь мою карьеру”». Конечно, с его стороны это было лицемерием – его карьера отчасти была основана на эксплуатации яростных ссор с его матерью и Ким, настолько обидной, что такой комментарий в ответ Мэтерс-Бриггс, не сумевшей заставить его молчать, был нечестным. Впрочем, честность и сдержанность, казалось, не были в планах ни у кого из семьи к этому времени, и книга, привязанная к гневу, была лишь очередной пешкой в яростной игре, которая ранила ее игроков все больше с каждым новым ходом.

Комментарии Мэтерс-Бриггс для «NME» по поводу предполагаемого продолжающегося приема алкоголя и наркотиков ее сыном («Ему надо лечь в реабилитационный центр») показали ее непримиримый настрой. Она также дала знать, что деньги были фактором в написании ее книги, как и обида («Он в жизни для меня ничегошеньки не сделал, а я стояла за ним на каждом этапе его жизненного пути»). Позиция Эминема раскрылась в том, что она назвала их последним разговором. Когда она позвонила, он сказал ей, что с ним женщина (Мэрайя Кэри, по слухам), но если она хочет переехать обратно в Мичиган, он поможет. Следующим утром, по ее словам, он перезвонил, чтобы прошипеть: «Я соврал, был в компании. Единственное место, куда я тебе помогу переехать, это в чертов гроб». Непонятный мотив в иногда растерянных, импульсивных или попросту тупых шагах, предпринятых его матерью в их конфликте, который станет более ясным со временем, был, возможно, в самосохранении, ведь Эминем принял решение исключить ее из своей семьи и жизни со всей злобой этих слов.

Первый шаг был предпринят перед тем августовским интервью с «NME» и объяснил ее разочарование в нем. Эминем наконец переехал из дома, местонахождение которого было раскрыто, в сердце Детройта в новую большую недвижимость, в безопасное сообщество закрытого типа, место более практичное для человека, который внезапно стал сказочно успешным и богатым. Он сразу же поселил к себе не свою мать (естественно), а ее 25-летнюю сводную сестру Бетти Шмитт и ее мужа и детей. На День матери Эминем подарил Шмитт новую машину, а Мэтерс-Бриггс не получила «даже открытки». Он был не в своем уме, жаловалась она, он не мог «поселить их у себя и заменить ими собственную кровь, которой для него являемся я и его младший брат Натан». Но такой поступок был не чем иным, как предательством – выбор, кто теперь будет его семьей, а кто нет. Все еще кипящий от злости на все те моменты, когда его вышвыривали из материнского дома; в этом было что-то более очевидное, чем символизм того, как он закрыл для нее двери своего особняка.

Мэтерс-Бриггс и ее мать обе считали, что Шмитт была «золотоискательницей», чем они обе считали еще и внезапно разведшуюся Ким (Эминем, одинокий мультимиллионер из бедной семьи, должно быть, и сам с подозрением относился к мотивам каждого родственника, общающегося с ним, и вел себя настороженно, как и с новыми «друзьями»). Но напряженные события теперь отдаляли и Бэтти Кресин от своей дочери, даже пусть эта дочь потеряла своего сына. Этот злополучный судебный иск снова стал проклятьем. «Я отвернулась от собственной дочери, – рассказала Кресин “Sydney Sun-Herald”. – Я сказала: “Если ты не бросишь этот иск, я приду к твоему дому, собью тебя и сама сяду в тюрьму. Как можно поступить так с собственным сыном?”» Она говорила с «NME» по поводу книги: «Она засудила своего сына, а я, скорее всего, засужу ее». По отношению к Эминему Кресин тоже чувствовала холодок. В феврале она призналась Тревору МакДональду на ITV: «У нас не лучшие отношения. Они изменились. Все было хорошо до рождества 1999-го». Она отказалась уточнять, что стало причиной этого.

Но именно в «The Source» в следующем году стала ясна непоколебимая, основная суть ненависти Эминема к своей матери. Именно здесь с непотускневшей обидой он рассказал историю о том, как она пожелала, чтобы он умер вместо своего дяди. «Я хочу, чтобы она извинилась, – сказал он без эмоций, показывая, что все зашло слишком далеко. – Но этого недостаточно, потому что я знаю, что она не изменится. Она сразу же вернется к тому, что делала раньше. Она не права, не сейчас». Когда его спросили, что она делала, он не сказал: «Не хочу, чтобы на меня снова подали в суд». Но градус отвращения, которое он сейчас ощущал по отношению к ней, отразился в его решении не позволить ее