Музеи жестокости. Бенинские бронзы, колониальное насилие и культурная реституция - Дэн Хикс

человеческим изменениям. Возвращение наших физических тел и биографий к молчаливому объекту превращает его в критерий и световой сигнал, благодаря которому мы видим, насколько мы выросли и постарели и что изменилось. Остаются ли хотя бы мельчайшие следы этих визитов будущим посетителям, накапливаются ли они в пространстве галереи? Чтобы музей мог стать чем-то большим, чем хранилище реликвий, реализовать свой потенциал уникального современного общественного пространства, ему необходимо это многослойное, возобновляющееся человеческое измерение. Безусловно, музеи не в состоянии остановить время. Однако они наглядно демонстрируют перемены, а порой могут даже создавать их. Каждое возвращение в галерею является напоминанием о том, что любой музейный объект – это незаконченное событие. Что же тогда можно сказать о материальных возвратах?

Для директора музея заблуждением высшего порядка является уверенность в том, что он способен распространить процесс сохранения за пределы музея, ошибочно полагая его чем-то большим, чем обычный метод или метафора. Ничто не способно остановить течение истории, поскольку она творится и изменяется за стенами наших музеев в этот период глобального кризиса колониального прошлого. И тем не менее риторика становится более жесткой. Давние предрассудки обретают в Блумсбери иную форму – «изъятие мраморных барельефов Парфенона было “творческим актом”» – о чем мы уже говорили в главе 3. Из предыдущей главы мы узнали, что в Южном Кенсингтоне сформировалась более категоричная позиция. Теперь там выдвигается обвинение в иконоклазме, в том, что возвращение объектов культурного наследия само по себе разрушительно и является «актом “отрыва от контекста”». Но что именно пытается оспорить Музей Виктории и Альберта, называя священные предметы, насильственно изъятые в Макдале в 1868 году, «оспариваемым наследием»? И что именно считает проблематичным Британский музей, «признавая проблематичную историю» колониальных военных трофеев, вывезенных в 1897 году из Бенин-Сити?

Серия радиопередач BBC о Британском музее «История мира в 100 предметах» впервые появилась в январе 2010 года, а на уцелевшем в виде реликвии веб-сайте после краткого описания каждого предмета красуется надпись «Комментарии закрыты»[734]. Однако комментарии отнюдь не закрыты, и процесс еще не завершен. В этом списке есть бенинская бронзовая голова из коллекции Королевского музея Альберта в Эксетере, описание которой начинается словами: «Этот экспонат столь же противоречив, сколь и прекрасен»[735].

Это формулировка придумана не кураторами или активистами, а плохо осведомленными медийными специалистами британских национальных музеев. Они не просто выбирают эвфемизмы, а пользуются лексикой, ведущей к разногласиям, нацеленной на создание масштабного ошибочного убеждения в том, что вопросы реституции касаются ложного выбора между пустыми галереями и сохранением всех экспонатов. Конечно, никто не придерживается только одной позиции. В действительности для британских музеев возвращение трофейных экспонатов является вполне рутинным делом. Национальный совет директоров музеев Британии «признает и считает возмутительным незаконное изъятие предметов искусства, составлявших одно из множества чудовищных преступлений Холокоста и Второй мировой войны»[736] и придерживается Вашингтонских принципов 1998 года по отношению к предметам искусства, конфискованным нацистами, согласно которым бремя ответственности по расследованию происхождения этих предметов ложится на музейные организации, а не на потенциальных заявителей. Еще раньше британские музеи начали возвращать коренным сообществам человеческие останки, вывезенные во время колониальной эпохи. И потому самый насущный вопрос заключается в следующем: что будет с культурными ценностями, захваченными в период колониализма?

Этот вопрос затрагивает весь глобальный юг, однако в докладе Сарра-Савой, представленном по поручению президента Франции Эмманюэля Макрона в 2017 году, затрагивались современные африканские события, изменяющие варианты ответа на поставленный вопрос. В ноябре 2017 года в своей речи в университете Уагадугу в Буркина-Фасо Макрон заявил: «Я считаю неприемлемым, что значительная часть культурного наследия нескольких африканских стран находится во Франции. Тому есть историческое объяснение, но нет обоснованного, стойкого и безоговорочного оправдания. Африканское наследие не может оставаться исключительно в частных коллекциях и европейских музеях. Африканское наследие должно демонстрироваться в Париже, но также и в Дакаре, Лагосе и Котону, и это будет одной из моих приоритетных задач. Я хочу, чтобы в течение пяти лет появились условия для временного или перманентного возврата ценностей африканского наследия в Африку»[737].

Страдания, причиненные Африке экстрактивным милитаристско-корпоративным колониализмом, привели к последствиям, отличающимся от последствий переселенческого колониализма в Тихоокеанском регионе и обеих Америках. Доклад ученых Фелвина Сарра и Бенедикт Савой напомнил нам, что миф об универсальном музее, который на самом деле является понятием, несовместимым с идеальным представлением об универсальных человеческих ценностях, затушевывает то, что должно оставаться ясным и прозрачным, а именно существование различных способов колониального захвата. Без сомнения, военные трофеи являются общечеловеческими. Но как мы знаем, музеи викторианского и эдвардианского периодов играли ведущую роль в становлении «расовой науки» и колониального насилия в эпоху безудержного разграбления Африки, когда незаконное изъятие черепов, оружия, королевских и священных ценностей являлось не побочным эффектом существования империи, а средством установления белого господства и попыткой оправдать ультранасилие, демоцид, уничтожение культурных ценностей и появление священных и королевских реликвий на открытом рынке.

За три десятилетия между Берлинской конференцией 1884 года и началом Первой мировой войны в 1914 году грабежи благодаря деятельности антропологических музеев приобрели новую форму. Это был период становления музея жестокости – пролонгация насилия во имя суверенитета. Колониальные музеи стали частью инфраструктуры нового типа идеологии белого превосходства. Жестокие военные операции, сопровождавшиеся захватом и публичной демонстрацией предметов искусства, причисленных к «примитивному» или «дегенеративному», стали главной частью идеологии белого господства и предвестником ужасов XX столетия. Очень жаль, что наши национальные музеи «оспаривают» факт своего участия в этом насилии. Послание, заключенное в хладнокровно изъятых предметах, продолжало жить в жестоких расистских музейных экспозициях, которые в наши дни признают таковыми все посетители и кураторы.

Именно по этим причинам возврат культурных трофеев не является восстановлением равновесия или принятием той или иной стороны в споре. Это реакция на искаженные представления и структурный расизм дня сегодняшнего. Может показаться невероятным, однако уверенность в том, что африканцы не в состоянии позаботиться о собственном культурном наследии, по-прежнему присуща некоторым британским музейным специалистам высшего звена и политикам. Это же касается и удивления, которое вызвал в Британском музее тот факт, что литой бронзовый английский кувшин, созданный около 1400 года н. э. и бережно хранившийся половину тысячелетия, был «обнаружен» посреди хаоса войны с Ашанти в 1896 году[738]. «Верните награбленное, и оно будет украдено снова» – таков универсальный девиз грабителя. Национальные музеи Британии низводят «деколонизацию» до «артвошинга», предлагая долгосрочную аренду экспонатов вместо возвращения украденного и вместе с тем лицемерно жалуясь на законодательные ограничения, которые, однако, удалось спокойно обойти в отношении трофеев холокоста и человеческих останков. Степень неуместности наших национальных музеев растет по мере того, как британские наднациональные музеи, от университетов до организаций местного самоуправления, начинают придерживаться более открытого индивидуального подхода к требованиям реституции, берут на себя ответственность за осмысление истории