Музеи жестокости. Бенинские бронзы, колониальное насилие и культурная реституция - Дэн Хикс

приобретению еще 145 предметов через музейную инфраструктуру в Оксфорде, которые напрямую финансировались из его состояния, заработанного на рабовладении[708]. Это далеко не вопрос «наследия», хотя на сайте Университетского колледжа Лондона проект называют «наследием, которое по-прежнему с нами». Это продолжительный, непрерывный процесс, который, как показала Энн Лора Столер, представляет собой не «развалины», а нескончаемое «разрушение», «насилие», составляющее часть «временно́го ресурса» в контексте «имперской устойчивости»[709]. Эта устойчивость является сложносоставной, изменчивой по форме, постоянно преобразующейся, и она влечет за собой вопросы разделения и продолжающегося хищнического истребления, как того требует «теория изъятия».

26 января 2016 года сэр Хилари Беклс, вице-канцлер Университета Вест-Индии, прочел в Оксфордском университете лекцию под названием «Африканский долг Британии»[710]. Заметив, что правительство Блэра на Конференции по борьбе против расизма и ксенофобии, проходившей в 2001 году в Дурбане, «сделало возмутительное заявление», будто трансатлантическая работорговля согласно британской конституции была вполне законной, поэтому Британии не за что извиняться. Профессор Беклс призвал выплатить долги в виде финансовых инвестиций в качестве компенсации не рабовладельцам, а бывшим рабам, а также предпринять активные действия для «прекращения постколониальной вражды, которая продолжает исходить из бывшего колониального центра»[711].

Британские газеты писали, что государственный заём в 20 миллионов фунтов стерлингов компенсационных выплат, переданных в 1842 году белым рабовладельцам, был окончательно возвращен лишь в 2015 году, однако в них ни слова не было сказано о компенсации, выплаченной в 1900 году Королевской Нигерской компании. Развязка, задуманная Голди после рейда Джеймсона и доклада Кёрка, заключалась в получении выгодных финансовых условий для аннулирования грамоты компании – Голди даже приглашал Кёрка участвовать в Совете Нигерской компании, чтобы совместными усилиями достичь этой цели[712] – а также в тщательном планировании действий компании и протектората для отправки экспедиции в Бенин, Нигер и Судан с Ральфом Муром. После победы в парламентских дебатах 1897 года позиции компании усилились, и в апреле 1899 года министерство иностранных дел передало контроль над Протекторатом побережья Нигера министерству по делам колоний, возглавляемому Чемберленом[713]. Аннулирование грамоты Протектората побережья Нигера 31 декабря 1899 года часто описывалось историками как «крах»[714], однако Голди и его компания получили от этого соглашения огромную выгоду. Парламент согласился выплатить 450 000 фунтов стерлингов за права и «административные потери» вплоть до 1886 года, 115 000 фунтов стерлингов за здания и склады, принять на себя ответственность за государственный долг в 250 000 фунтов стерлингов, а также заключить договор об уплате роялти сроком на 99 лет на половину всех доходов от продажи полезных ископаемых, добытых на бывших территориях площадью 500 000 квадратных миль, включая олово[715]. Все вместе это составило 865 000 фунтов стерлингов плюс права на разработку полезных ископаемых, к тому же Королевская Нигерская компания сохранила за собой все производственные предприятия, объекты имущества, товарные станции и причалы.

Создание протектората Южная Нигерия 1 января 1900 года, который был объединен с северными территориями и образовал в 1914 году колонию и протекторат Нигерия, являлось целью захвата Бенин-Сити. После этого финального слияния компании и протектората, появления общего центра управления и получения компанией огромных ресурсов для развития коммерции, каучуковых и масляных плантаций, плантаций деревьев и многого другого доходы Голди выросли. После его смерти в 1925 году Королевская Нигерская компания вошла в состав Объединенной африканской компании, с 1930-х годов находившейся под контролем Unilever, и продолжала свое существование, пока в 1987 году не была полностью поглощена Unilever.

* * *

Каким образом граница между наследием и продолжительным процессом, которую мы провели, обсуждая выплаты рабовладельцам в странах Карибского бассейна, будет способствовать современному осмыслению грабежа, долга, убийств, уничтожения культурных объектов, их демонстрации и расизма в виде постоянного присутствия бенинских событий 1897 года в западных музеях, а также рассеивания объектов культурного наследия Бенин-Сити? Демонстрация трофеев способствовала нормализации неравенства, возникновению «научного» расизма в самом неприкрытом виде, упрочению различий посредством создания нового физического пространства, и потому нам необходимо осмыслить этот процесс в контексте среды. Воздействие на время и акт изъятия, к примеру, фотографий, а также визуальные методы бенинских экспозиций пролонгировали насилие, заставляли его длиться бесконечно, манипулировали временем и создавали лживый миф о том, что образ Бенинского королевства, полный предрассудков, и связанные с ним отсталость, культурная неразвитость и жестокость стали причинами этого события, его предпосылками, а не последствиями, поскольку идеология белой проекции включала в себя временну́ю и моральную подмену. Бенинские экспозиции – это не подражательный сопутствующий результат, не эпифеноменальный симулякр, не изолированное последствие, а постмодификация, некрология, то есть знание, появившееся благодаря смерти и продолжающееся во времени из-за отсрочек и нерешительности музея-орудия.

Как объяснял философ Фридрих Энгельс в своей книге «Анти-Дюринг», обсуждая шпагу Робинзона Крузо, которой он побеждает Пятницу, насилие является не просто волевым актом, а имеет материальные предпосылки, главными среди которых можно назвать орудия насилия. «Где Крузо взял свою шпагу?» – вопрошает Энгельс[716]. В случае с разграблением Бенина мы прекрасно понимаем, каким образом и где именно были добыты все эти королевские и священные ценности, используемые музеем как оружие для поддержания идеологии белого превосходства и иллюстрирующие для современного мира западный миф о наказании и покорении Африки. Удивительно лишь то, что эти истории никуда не исчезли и по-прежнему пересказываются каждый день. Следовательно, мы должны обратить внимание на поступь насилия, которое движется в том же самом темпе благодаря каждодневному открытию и закрытию музея, словно это какой-то огромный военный барабан, и совпадает с темпом насильственного отчуждения прав на разработку недр Королевской Нигерской компанией и Unilever, которое вступило в силу в 1900 году и длилось 99 лет.

Конечно, все это лишь часть правды об экстрактивном корпоративно-милитаристском колониализме, о крови, пролитой ради пальмового масла, и о крови, проливаемой по сей день ради нефти. Историзация вопросов колониального насилия – вот что сдерживает процесс реституции. Последний из британских солдат, участвовавших в разграблении Бенин-Сити в 1897 году, умер в 1970-х годах. Найдет ли в себе Британия мужество признаться в массовых убийствах и ультранасилии своего колониального прошлого, случившихся всего два поколения назад и осуществляемых прадедами тех, кто жив по сей день, как, например, Марк Уокер, внук Герберта Уокера, который лично вернул похищенные ценности королевского дома Бенина, о чем мы уже говорили в главе 12? Как ни странно, проблема заключается в том, чтобы победить фашизм, долговременное убеждение в «моральном импульсе», который маскирует историю расизма, а также механизмы, помогающие ее поддерживать[717]. Наши комфортные национальные мифы о Британской империи начинаются с пиратов и заканчиваются отменой работорговли. Когда музеи говорят и думают об империи, это всегда происходит в одном и том же ключе, но при этом игнорируется большой период правления королевы Виктории между отменой работорговли в 1838 году и Второй англо-бурской войной (1899–1902). Но именно в этот период значительная часть всемирных ценностей начала оседать в