Музеи жестокости. Бенинские бронзы, колониальное насилие и культурная реституция - Дэн Хикс

хранилищах британских музеев, куда эти экспонаты попадали различными способами и путями. И именно здесь у всех на виду скрыты две взаимозависимые структуры – грабежи и идеология «расы», благодаря которым бенинские зверства продолжаются и по сей день, «разрушая маркеры памяти цивилизации и систему визуальных образов»[718] и физически воплощая в жизнь идею «колониальной агнозии» исследователя Джоди Бэрд, заключающейся в том, что «колониализм остается вездесущим, но не осознается в качестве экстенсивной и живой формой теми, кто является соучастником колониальной оккупации»[719].

Возможно, процесс превращения музея в орудие колониального насилия, военную технологию для создания различий, отчетливее всего прослеживается на примере витрины в Музее Питт-Риверса под названием «Отношение к умершим врагам», где выставлены так называемые высушенные головы (тсантса) из Эквадора, а также черепа и скальпы из Папуа-Новой Гвинеи, Южного Судана, штата Нагаленд, Северной Америки и Бразилии. В случае с Бенином есть основания полагать, что там произошел переход от сохранения трофейных голов к сохранению голов предков[720], но можно с абсолютной уверенностью утверждать, что с подачи жестоких мародеров медные головы предков стали называть «трофейными головами», то есть памятниками обезглавленным врагам, тем самым перекладывая акт мародерства на африканцев. На самом деле это британские трофеи в память об убийствах, и они будут оставаться таковыми, пока не закончится кропотливая работа по очищению музейной среды, которая превратит воспоминания в действия и установит равновесие, запечатлев переходный период восстановления справедливости, работа, которая движется в одном темпе с длительной травмой непрерывно продолжающегося процесса изъятия и человеческого и культурного выживания.

Давайте сравним долговременные последствия этого структурного расизма, жестокого мировоззрения, восхваляющего военную победу цивилизации над первобытной культурой, которые сохраняются в настоящем в виде косвенного оружия благодаря музеям, с добычей ископаемого топлива, опустыниванием, массовыми вымираниями видов, изменением климата, разливами нефти, ядерными отходами, вырубанием лесов, уничтожением традиционных практик возделывания земель, последствиями военных действий для окружающей среды, заминированными ландшафтами, то есть всем тем, что исследователь Роб Никсон называет «медленным насилием»[721], безмолвно вершащимся в отношении бедных слоев населения глобального юга благодаря политике безудержной добычи ископаемых, которая начинается с насильственного отъема собственности и заканчивается утратой среды обитания, разрушением окружающей среды европейцами и американцами, начатое за десятилетия до того, как была истощена их среда.

Точно так же Эме Сезер описывал расовую войну и массовые убийства в Западной Африке, и мы можем добавить к этому описанию расхищение ценностей и их демонстрацию в качестве примеров «дегенеративного» искусства, зверства, происходившие за три десятилетия до их переноса на европейскую почву, терпимо воспринимавшиеся их «сообщниками», европейцами и американцами, пока они сами не стали жертвами насилия и вынуждены были начать с ним войну, и прежде чем насилие охватило всю Европу: «Они терпели насилие, пока сами не подверглись насилию, оправдывали его, закрывали на него глаза, узаконивали насилие, потому что прежде оно касалось лишь неевропейских народов, поэтому они культивировали его и несут ответственность за то, что насилие стало разрастаться, вырвалось на свободу и проникло во все трещины западной и христианской цивилизации, прежде чем их точно так же поглотили его кровавые воды» (Эме Сезер, «Речь о колониализме», Discours sur le colonialisme, 1955)[722].

* * *

Приоткрыв на мгновение завесу тайны над ключевой фантазией белого проекционизма директоров западных музеев, Тристрам Хант предположил, что знаменитая сцена из фильма «Черная пантера» (Marvel Comics), вышедшего в 2018 году, где Эрик Киллмонгер крадет из Британского музея топор из вибраниума, вымышленного металла, способного абсорбировать, сохранять и высвобождать запасы кинетической энергии, «привлекает внимание общественности к спорам о музейных коллекциях и колониальной несправедливости»[723]. Как заметила Йоханна Зеттерстром-Шарп из Музея Хорнимана, «Киллмонгер является излюбленным примером, на который ссылаются привилегированные музейные профессионалы для неловкого оправдания факта удержания имущества. Почему? Потому что он является воплощением вымышленной угрозы, которой противостоит музей: иррациональной, эмоциональной и агрессивной импульсивности диаспоры»[724].

Не должно быть никаких «противоречивых мнений» относительно будущего насильственно вывезенных ценностей и предметов искусства, находящихся на нашем попечении. Требование их вернуть является не борьбой с традиционными верованиями, а попыткой обратить ее вспять, чтобы обнажить идеологию универсальности, являющуюся чисто западным представлением, и начать национальный процесс об участии Британии в колониальном ультранасилии и его последствиях в глобальном капитализме катастроф, что особенно ярко проявляется в спонсировании Британского музея парламентом. Объявляя о начале новой эры «антропоцена», мы рискуем отделить от нее период западного колониализма, как будто экстрактивный колониализм случайно изменил окружающую среду, а вовсе не являлся главной целью. На самом деле это буквальная нормализация неравенства, расизм не в отношении физического тела, а в отношении самой физической среды, умножающийся благодаря тому, что Донна Харауэй называет «капиталоценом, плантациоценом и хтулуценом», к которым мы можем прибавить новый термин «хроноцен» – эпоха помещения народов в иные эпохи.

Когда Ашиль Мбембе ввел идею «постколонии»[725], он говорил о временно́й географии, а не об интеллектуальной позиции, чтобы «создать пространство между ней и тем, что в англоязычных кругах называют “постколониальной теорией”»[726]. Может ли это ощущение чего-то физического, а не адъективного, не противостоящего методу или практике, помочь нам превратить антропологический музей в такую зону, в точку опоры, место просвещения, привилегированное место? Западный антропологический музей является частью белой инфраструктуры. О чем мы можем узнать, если посмотрим под таким углом? У меня есть два ответа.

Прежде всего нам необходимо понять историю британского колониального насилия в Африке, масштабы убийств, его корпоративную природу, степень разрушения человеческого и культурного наследия. Журналист Марк Теркессидис в книге «Чья память важнее?» (Wessen Erinnerung zӓhlt?) исследовал последствия отказа Германии от ее заморских колоний, Намибии, Камеруна и Руанды, по Версальскому договору 28 июня 1919 года и их передачу странам-победителям в Первой мировой войне. Выводы Теркессидиса противоречат представлениям немецкой академической, политической и общественной среды, он ставит под сомнение статус «постколониальный» в современной немецкой культуре, обнажая глубоко укоренившиеся структуры расизма в контексте разнообразия современной культуры Германии[727]. Во время геноцида племен нама и гереро, устроенного Германской империей против народов сан, нама и овагереро в немецкой Юго-Западной Африке в отместку за предполагаемое убийство ста немцев, погибли приблизительно 50–100 тысяч человек. После Первой мировой войны британское министерство внутренних дел составило список случаев нарушения прав человека в немецких африканских колониях в период с 1890 по 1905 год: экспроприация земель, захват скота, наказания плетьми, уничтожение традиций и прав и принудительный труд, «безжалостное варварство, которое, будь его виновником менее сильное государство, вызвало бы бурю возмущения во всем цивилизованном мире». Все эти случаи подверглись осуждению наряду с «неоправданными войнами» для подавления мнимых «восстаний и мятежей», в