Музеи жестокости. Бенинские бронзы, колониальное насилие и культурная реституция - Дэн Хикс

которых, по оценкам 1912 года, «из-за варварских методов ведения военных действий за несколько лет были убиты 200 000 человек», включая погибших во время геноцида гереро в 1904 году и убитых во время «восстания» Маджи-Маджи в немецкой Восточной Африке в 1905–1907 годах, а также убийства спасавшихся бегством или сдавшихся в плен воинов, казни пленных через повешение и расстрелы женщин и детей[728]. Эти акты насилия были обычным делом для немецкого колониализма: в 1897 году Карл Петерс был смещен со своего поста в немецкой Восточной Африке за зверские издевательства над африканцами.

В то время как Германия начинает брать ответственность за геноцид гереро и нама, убийства во время восстания Маджи-Маджи и другие преступления, Бельгия продолжает узнавать правду о Свободном государстве Конго Леопольда II, где за более чем 30 лет погибло около 10 миллионов человек, то есть половина населения страны[729]. Как заметил историк культуры Давид ван Рейбрук[730], под предлогом борьбы с рабством и ведения свободной торговли западный спрос на резиновые шины был обеспечен за счет гибели миллионов человек в Конго короля Леопольда. А как насчет британцев в Восточной, Южной и Западной Африке в этот критический период между Берлинской конференцией 1884 года и началом Первой мировой войны в 1914 году? Я полагаю, что Британия должна начать суммировать потери в так называемых маленьких войнах, которые она вела против африканских сообществ и правителей того периода, во время «Нулевой мировой войны», называемой так за неимением лучшего слова. Победы в двух мировых войнах закрыли Британии глаза на идеологию белого превосходства, уничтожение культуры и массовые убийства, которые прославляются демонстрацией похищенных ценностей, вне зависимости от того, насколько самокритичными, обращенными внутрь себя, покаянными или себялюбивыми являются описания этих актов насилия.

Второй пункт напрямую проистекает из первого. Осмысление природы трофеев требует подхода, отличного от исторического, того, что я назвал «некрографическим» методом, то есть описанием потерь. Демонстрация украденных ценностей является таким же растянутым во времени событием, как апартеид или загрязнение реки Нигер нефтяными компаниями в наши дни[731], которые представляют собой продолжительные события, остаточные процессы: именно их писатель Чинуа Ачебе назвал «остатками неприязни к чернокожим людям»[732]. Поэтому знания, заключенные в украденных ценностях, не могут быть «этнологическими» или «антропологическими»: это некрология, наука о человеческой смерти и об искоренении культуры. Антропологические музеи являются соучастниками продолжающегося процесса колониального насилия благодаря постоянной демонстрации объектов, похищенных в эпоху ультранасилия «карательных экспедиций» и других конфликтов, и особенно благодаря постоянному пересказу истории бенинской карательной экспедиции, пусть даже и с использованием свободной от предрассудков лексики. Сегодня для западных музеев нет более важного дела, чем реституция, которая должна включать в себя возвращение культурной собственности, но не ограничиваться только этим. Рассматривая с этой целью бенинские события 1897 года, я попытался провести в этой книге связь между трофеями и человеческими останками, расовой наукой и этнографическими экспозициями и показать, что похищение ценностей не было побочным продуктом существования империи, а являлось в тот период основным методом господства и новой культурной идеологии «расы».

* * *

Давайте представим антропологические музеи, где нет украденных объектов, где все экспонаты демонстрируются с согласия сторон. Давайте представим рынок предметов искусства, где трофеи, насильственно изъятые белыми солдатами, стремившимися уничтожить культуру, не переходят из рук в руки за миллионы долларов, а возвращаются к своим законным владельцам. Давайте представим такие музеи, в которых принципиальной задачей кураторов является подробное некрологическое исследование для осмысления того, что именно было украдено и у кого, в целях упрощения процесса передачи культурных объектов.

В этой книге я выступаю в защиту антропологического музея как пространства, в защиту музеев от идеологии протофашизма, которая использовала их в своих интересах в конце XIX – начале XX века. Похищенным трофеям больше не место в этих местах, так же как и экспонатам для иллюстрации расовых типов, массово изъятых из музеев после победы над фашизмом в 1945 году. Поскольку антропология как дисциплина полезна для западных обществ, и я полагаю, что именно сегодня она нужна нам как никогда, с подъемом популизма, расизма и нетерпимости, нам жизненнно необходимы эти общественные пространства. Однако перед ними стоит задача радикально измениться, демонтироваться, сменить свое целевое назначение, перейти к новым стандартам, разделиться на составные части. Я считаю, что прежде всего необходимо осмыслить и принять меры в отношении каждого объекта в коллекции, который был насильственно изъят. Антропологические музеи смогут выполнять свою ключевую функцию по привнесению в сознание европейцев и американцев новых способов ви́дения, знания, жизни и творчества, включая осознание всемирной важности материальной культуры для человека, лишь тогда, когда в их коллекциях не будет экспонатов, попавших туда против воли других людей. Масштабная программа по возврату ценностей, где каждое возвращение будет сопровождаться новым актом творчества художника или дизайнера, является следующим важным шагом, сопутствующим трансформации антропологических музеев в места памяти и осмысления человеческих жизней, среды обитания и культуры, загубленных европейским колониализмом в прошлом, настоящем и будущем. Именно так можно развеять иллюзию того, что фотосъемка и изъятие ценностей являлись каким-то мимолетным событием прошлого, как молниеносная очередь пулемета Максима или вспышка фотокамеры, тогда как в действительности музей создавался для того, чтобы замедлить и запечатлеть эти потери во времени.

Музеи – это пространства, где кураторы делают вид, что могут сохранить вещи неизменными. Однако лично я предпочитаю считать такую статичность бездействием. Музей Питт-Риверса бездействовал годами, и, возможно, для него пришло время сыграть новую роль. Столкнувшись лицом к лицу с бесчеловечностью, как в случае с африканской реституцией, мы не должны делать вид, что насилие прошлого или настоящего может раствориться в музее, «деколонизироваться» и просто перестать существовать. Однако мы в состоянии сделать его видимым и позволить людям прочувствовать его. Антропологические музеи могут стать площадками для осознания событий прошлого и настоящего, не застывшими конечными точками, а продолжительными процессами. Но первым шагом на этом пути должно стать возвращение экспонатов.

18. Десять тысяч незавершенных событий

«Мне пришло в голову, что здесь можно основать музей. В качестве предупреждения».

Ольга Токарчук, «Веди свой плуг по костям мертвецов»[733]

Сила музея начинается с мастерства музейного куратора. Замедление процесса распада почти неподвижного экспоната создает привычную иллюзию, один из самых привлекательных мифов, который заключается в том, что можно остановить движение самого времени и сохранить вещи в том виде, в каком они находились изначально. Нам всем доводилось переживать восторг новой встречи с любимым музейным экспонатом, скульптурой или картиной. Эти новые встречи в меньшей степени относятся к материальной статичности и в большей – к