Светлейший. Первый игемон империи - Сергей Герасимович Митин

в походах и после замужества. У супругов родилось семеро детей. Трогательна переписка с Дарьей Михайловной, начавшаяся еще с первых отлучек Александра Даниловича на войны. Всякий раз перед битвой он заверял жену, что в гущу боя-де сам не полезет, чтобы не волновалась за него зря (хотя потом, как мы уже знаем, летел в самое пекло баталии, лишь чудом оставаясь невредимым).

Если верить воспоминаниям современников, Дарья Михайловна являла собою тот самый образец русской жены – понимающей, заботливой, почти всё прощающей, какая существует, кажется, преимущественно в мечтаниях и молве. Рассказывают о великом терпении княгини Меншиковой, проявлявшемся после Петровских ассамблей, щедрых, как известно, на излишества. Пьянство не входило в число слабостей Петра, однако любил напоить своих приближенных и гостей до положения риз – делая это, по мнению наблюдателей, для того, чтобы те расслабились, потеряли осторожность и, возможно, наговорили лишнего. «На всех пирах (…) прежде, чем они примутся пить, царь уже велит поставить у дверей двойную стражу, чтобы не выпускать никого, не исключая и тех, кого рвет (…) Он заставляет напиваться (…) и принимается с ними болтать, стараясь выведать, что у каждого на уме. Ссоры и брань между пьяными тоже по сердцу царю, так как из их взаимных укоров ему открываются их воровство, мошенничество, хитрости», – вспоминал датский посланник Юст Юль. Для Меншикова исключения не делалось тоже. Когда он, пьяный, терял сознание и падал, приближенные бежали за княгиней Дарьей, и та нежно выхаживала супруга, приводила его в чувство.

Благо собственных детей всегда волновало Меншикова. Мы уже упоминали его зятя, генерал-полицмейстера Санкт-Петербурга Антона Девиера. Между тем у их свойства с губернатором Северной столицы была, если верить молве, мелодраматическая предыстория. Генерал просил руки у дочери Меншикова, тот отказал, но Девиер вступил с девицей в связь, и она забеременела. Желая узаконить будущего ребёнка, Девиер опять пришёл к Меншикову просить руки его избранницы. Разгневанный отец избил неугодного жениха и прогнал. Только заступничество Петра помогло состояться свадьбе. Но зла Меншиков не забыл, и когда Девиер после смерти императора стал действовать, на взгляд Меншикова, во вред политике Александра Даниловича, новой вины Светлейший ему не простил, напротив – отправил в ссылку.

Столь же искренне, как о своих, заботился Меншиков и о царских детях: из Петра отец был плохой, а Данилыч мог и с царевичем поиграть, и с царевнами поболтать…

В своем завещании Меншиков прямо назначает Остермана покровителем своей семьи – князь все еще верит барону. Петру Второму князь напоминает, что путь к императорскому подвигу, достойному памяти деда, лежит «через учение и наставление… верных советников».

Действительно, насколько успел Меншиков узнать нрав юного царя, он не мог, конечно, не приметить рассеянности детского внимания Петра II, быстрой утомляемости, непривычности к строгости учителей, а напротив – приверженности к праздности и развлечениям. Не раз после совместных познавательных поездок Петр звал Меншикова на охоту, и однажды Александр Данилович скрепя сердце отправился с ним. Здесь уже мальчик учил регента премудростям «дикой забавы», а Светлейший заставлял себя благодарить с улыбкой за науку.

Поэтому в завещании Александр Данилович призывал Петра прежде всего к трудолюбию: «Извольте как в учении, так и в забавах себя кротко содержать». Ну и конечно, не забыл попросить государя «…быть милостивым к обрученной невесте» и «…в подобное время вступить с нею в законное супружество».

Завещание осталось невостребованным: Меншиков победил болезнь и в этот раз. Но то, что больше месяца он был лишен возможности контролировать воспитание будущего зятя, сыграло роковую роль. Тайные враги Светлейшего – Остерман, Голицыны и Долгоруковы – сумели воспользоваться паузой: не просто так у царя появился закадычный друг, 19-летний гоф-юнкер Иван Долгоруков, человек развеселого нрава, страстный охотник и пьяница, весьма преуспевший в науке кутежей и соблазнения юных девиц.

«Зачем тебе учиться, государь? – убеждал венценосца новый наперсник. – По одному твоему мановению ученые со всего света все рассчитают и сделают! Это все выдумки старика Меншикова, чтобы тебя приручить и держать при себе неотлучно. Да и жениться ты молод. Смотри, сколько красавиц вокруг – все теперь мимо пройдут из-за дурехи Меншиковой! Да полно, так ли она хороша?..» Слова Долгорукова, приставленного к отроку явно «по наводке» Остермана, падали на благодатную почву. Ведь как говорят в народе – «дурное дело не хитрое». Это приучить мальчугана к труду и ученью (именно такую задачу ставил Меншиков) тяжело. А пристрастить к гульбе и развлечениям – невелика наука. И Петр II охотно последовал за выпивохой Долгоруковым.

К тому же Остерман, столь опрометчиво избранный Меншиковым в кураторы Петра II во время своего отсутствия, максимально облегчает учебную программу малолетнего царя, чем мгновенно завоевывает его расположение. Всего одиннадцать часов в неделю отдано изучению всех предметов. То есть менее двух часов в день! (Если перевести на занятость современного школьника, это означает – два урока в день.) Остальное время в расписании, составленном Остерманом, предназначалось танцам, играм, стрельбе по мишеням, слушанию музыки и верховым прогулкам.

Насколько быстро князь понял по выздоровлении, что произошло? Едва ли ему понадобилось много времени. Бросалось в глаза охлаждение Петра, который теперь избегал с ним встреч, а если виделся, то на людях – во время торжеств.

Тем не менее одно из этих торжеств было не чем иным, как дарением Петра большого дома в итальянском стиле своей невесте. Событие, имевшее место 9 августа, по мнению Остермана, должно было успокоить Меншикова. Ведь заговорщики не были еще в полной мере готовы к последнему удару. Вероятно, главной задачей Остермана в эти дни было удерживать Меншикова какое-то время в мире иллюзий, убеждать в том, что охлаждение Петра – временное, что мальчик устал от учения, он уж так привык, что лето для него всегда – счастливая пора каникул и псовой охоты (прямо по латинскому значению слова «каникулы» – «собачьи дни»), и осенью все вернется на круги своя. А тем временем в мальчике-императоре с каждым днем выращивали непримиримого врага Александра Даниловича.

Царь все более явно избегал встреч и с невестой, и с будущим тестем. Но что было делать Меншикову, даже если он уже разгадал в Остермане смертельного врага? Даже если он понял, что допустил смертельную ошибку, доверившись барону, исправить ситуацию теперь было крайне сложно. Бывших верных союзников, как мы уже писали, по совету того же Остермана, Меншиков сам же и отправил в ссылку. А главное, теперь уже не он (как в кризисные дни зимой 1725 года), а его тайные враги действовали от лица императорской власти. А царское имя в России всегда обладало