Горький хлеб - Дмитрий Чайка

А еще он нанял дам из коллегии мимических актрис. Было в Риме и такое учреждение, опекавшее этих бесправных женщин. Не от хорошей жизни они держались вместе. Актёры считались infames — людьми бесчестного ремесла, в одном ряду с гладиаторами и проститутками. Они теряли гражданскую честь, их могли публично высечь по приказу магистрата, а добиться защиты в суде таким женщинам было куда труднее, чем порядочной матроне.

— Ты чего творишь? — архидьякон Целестин, которого Марк пригласил на праздник, слов не мог найти от возмущения. — Ты почто этих нечестивцев в святой храм приволок.

— Отец Филипп благословил, — шепнул Марк, и архидьякон свирепо засопел, на глазах впадая в искушение гнева.

— Филипп слишком добр, — негромко прорычал Целестин. — А ты слишком дерзок, раз осмелился устроить такое. Храм Божий — не место для кривляний лицедеев.

— Святой отец, они не будут лицедействовать, — тихо сказал Марк. — Просто посмотрите, что сейчас произойдет. Уверяю, здесь нет греха.

Целестин хотел возразить, но в этот миг зазвучал хор. Семь женщин запели так чисто и звонко, что тяжёлые своды Пуденцианы ответили им собственным эхом.

— Ave, gratia plena, Dominus tecum…

На амвон взошел молодой чтец с раскрытым кодексом. Он так хорош собой, что женщины в базилике одновременно выдохнули. Он не читал, а буквально истекал священным словом, проникая в каждое сердце. И лишь когда юноша закончил, из тени северного придела появилась девушка. На ней простая белая стола, подпоясанная кожаным пояском. Волосы скрывает прозрачный покров. Она идет медленно, переступая босыми ногами по камням мозаики. Она смотрит в пол, сама скромность и благочестие. За нею вышел мальчик лет двенадцати. Его светлая туника перехвачена золотистой лентой, а за плечами на тонкой ивовой раме поднимаются белые крылья из гусиных перьев. Он не произносит ни слова. А чтец продолжал:

— Missus est angelus Gabriel a Deo…

Мальчик с крыльями поднял правую руку в приветствии, и хор снова пропел отрывок Евангелия от Луки:

— Ave, gratia plena…

И только тогда девушка вздрогнула и подняла взор. Марк смотрел на нее во все глаза. Она играла отлично. Мимов учат передавать чувства движением. Никаких пафосных жестов, никакого заламывания рук. Она лишь отступила на шаг и прижала ладонь к груди. Но в этой простоте оказалось больше силы, чем в самой длинной проповеди. По храму прошёл едва слышный вздох. Старуха у колонны опустилась на колени. Какой-то ремесленник зашептал молитву и вытер набежавшую слезу.

Целестин стоял неподвижно. Он вдруг понял, что смотрит не на кривляния презираемых им актеров. Слова апостола Луки, которые он сотни раз читал с амвона, впервые обрели человеческое лицо. Чтец продекламировал следующую строку:

— Ne timeas, Maria; invenisti enim gratiam apud Deum…

Мальчик сделал ещё один шаг. Девушка медленно склонила голову. Хор замолчал. И тогда она впервые заговорила — совсем тихо, почти шёпотом, но в наступившей тишине её услышал весь храм.

— Се раба Господня. Да будет мне по слову Твоему.

У Целестина задрожали губы. Он почувствовал мучительный стыд. Всю жизнь он спорил о природе Христа, о канонах, о правильных формулах исповедания. А сейчас семь нечестивых женщин пропели священное слово так, что плакали каменщики, кузнецы и даже воры. Архидьякон медленно направился к девушке. Марк напрягся. Неужели прогонит? Но Целестин остановился и опустился на колени. Он отдал дань Деве, чья чистота и смирение только что были явлены народу.

— Пресвятая Дева… — прошептал Целестин и тут же осёкся. — Господи всеблагой… прости меня за гордыню мою. Поддался искушению Нечистого.

Актриса растерянно посмотрела на отца Филиппа. У нее даже губы задрожали в испуге. В ее роли этого не было. Священник едва заметно кивнул. И тогда она осторожно коснулась плеча архидьякона.

— Господь да пребудет с тобой, — сказала она.

Хор тихо продолжил последние строки Благовещения. Никто уже не двигался. Даже дети молчали, словно боялись спугнуть поселившуюся под сводами тишину. Целестин поднялся и встал на место. Лицо его было мокрым от слёз.

— Завтра явись в Латеран, Марк, — всхлипнул он, перекрестив себе лоб. — Об этом должен узнать святейший отец. А этого чтеца я отсюда заберу. Нечего ему в Субуре делать.

Вон чего сила искусства делает, подумал вдруг Марк. А то блудницы, блудницы… И ведь довольно простенько все, без изысков, а как самого господина архидьякона расплескало. Я и не ожидал даже. Нужна культура римскому народу, нужна… Он прост и незатейлив до крайности. Нет на их сердцах заскорузлой корки цинизма, как у людей будущего. Пронять этих людей легче легкого.

— Скажи, почтенный Марк, — зашептал мим, чью труппу наняли на это представление. — Может, нам креститься? Я всю жизнь похабщину на ярмарках показывал, а тут такой успех! Такой успех! Люди плачут.

— Лучше найди того, кто трагедию напишет, — ответил Марк. — Есть еще в Риме умельцы?

— Нельзя трагедию, уважаемый господин, — испугался мим. — Запрещено это! Нас палками побьют и из Города погонят.

— Нельзя сыграть трагедию про благочестивую девицу? — Марк скептически посмотрел на мима. — Которая не дала богатому развратнику и ушла в монастырь? Покажи мне того, кто посмеет такое запретить. Я хочу познакомиться с этим отважным человеком.

* * *

Марк стоял на коленях, опустив голову. Папа протянул руку, и он поцеловал ее. Стареет Бонифаций, почему-то подумал Марк. Рука дряблая, в коричневатых пятнах. Жаль, хороший он мужик. Юноша проявил благоразумие и вслух этого не сказал.

— Встань, сын мой, — произнес папа. — Целестин говорит, ты какое-то действо необыкновенное в храме устроил. Будто бы плакали все от умиления.

— Это не я, — открестился Марк. — Это отец Филипп мистерию решил показать. Я посоветовал только. Сказал, что раз людям нравится пение и театр, то пусть они это получат. Лучше про благую весть представление смотреть, что похабщину на Флоралиях (1).

— Опять удивил, — усмехнулся папа. На изможденном лице появилась легкая улыбка. — Мы гоним мимов, как последнюю нечисть, а ты их на службу церкви поставил.

— И ритора из Серапеума еще, — брякнул вдруг Марк. — Отец Целестин видел, каков у Пуденция чтец. А всего-то несколько месяцев с наставником позанимался.

— Вот как? — растерялся папа. — Риторы, значит. У нас есть святые отцы,