Мистер Буги, или Хэлло, дорогая - Саша Хеллмейстер

Хэл едва почувствовал что-то, отдаленно напоминавшее возбуждение. Он скомкал в пальцах одеяло, которое пора было уже сменить, и слабо поднял бедра навстречу рту Кэндис. Он был так измучен, что впервые ощутил себя насилуемым, а не насильником – и был совершенно не в силах ей сопротивляться.

«Ты должен сдержаться, просто должен, – твердо сказал Другой Хэл, очнувшийся этим вечером. – Если ты правда любишь Конни, ты должен знать, что не удушишь ее, когда это случится между вами. Ты должен сделать это, чтобы дать вам обоим шанс».

«Я не собираюсь с ней спать», – возразил Хэл.

«Брехня. Тут либо ты уезжаешь от нее прочь, не лезешь к ней в дом на Хэллоуин и забываешь о ней, либо… либо ты меняешься. Меняешься навсегда. Ты глубоко болен, Хэл, прими это. Прими и оставь позади, как ночной кошмар».

«То есть уродов трогать нельзя при любом раскладе?» – у Хэла в груди зажглось что-то сердитое. Другой Он сказал «да». Это значило – он не будет убивать на этот Хэллоуин. И ни на какой другой больше.

У Хэла дрогнули руки. Он впился пальцами в одеяло так, что сгреб его в складки, а на его предплечьях и запястьях вздулись толстые голубые вены. Такие же пульсировали в его напрягшихся боках. В тот момент Кэндис подняла голову, и Хэл вдруг не сдержался и рыкнул:

– Не останавливайся.

– Я больше не хочу, милый, – резко сказала она. – Может, продолжим как-нибудь по-другому?

В нем поднялось раздражение. «Хочу, сука, и еще как», – подумал он и в гневе весь сжался, каждой мышцей в теле, как взведенная пружина.

«Ты помнишь, что не должен ее убивать? Потому что если убьешь ее, то можешь убить и Конни. Легко можешь».

Кэндис хотела снять трусы, но Хэл мотнул головой и, взяв ее за талию, молча усадил поверх себя. Затем пальцами сбил ткань трусов вбок и ощутил на подушечках липкую смазку. Он даже отсюда чувствовал, что она пахнет рыбой, мерзкой тухлой рыбой, как пахла каждая женщина, которую он насиловал и душил. Хэл окаменел, затвердел за мгновение, когда представил, как обхватит ладонью глотку Кэндис и нанижет ее на себя.

«Ты сдурел? Мы пришли сюда затем, чтобы ты этого не делал. Опомнись».

Он достал резинку из кармана брюк, надел. Вошел в Кэндис, толкнулся и, оказавшись внутри, почти сразу обмяк. Кэндис обескураженно застыла, глядя Хэлу в лицо. Глаза его наливались кровью, медленно становясь из человеческих – бычьими. Он терял терпение и зверел, и пока это происходило, пенис вывалился из Кэндис, мягкий, как сдутая резиновая игрушка.

«Представь на ее месте Конни, подумай о Конни, ты же делаешь это, потому что тебе нужно бросить все это, – подсказал Другой Хэл. – То, что ты ее пока пальцем не тронул, – уже хороший знак. Успокойся».

Но Хэл не хотел успокаиваться. Он смотрел на Кэндис и вспоминал темноволосую красивую девушку с такими же бесстыжими наглыми глазами, с оливковой кожей, с манящей улыбкой, девушку, пахнущую рыбой, чертовой рыбой, – потому что он, Хэл Оуэн, поимел ее, задушил, а потом бросил там, на протухшем старом маяке, заткнув ее телом здоровенную дырку на самом верху, у сигнального фонаря, куда доступ был почти закрыт из-за частично обвалившейся крыши. Там уже столько лет никто не появлялся. Разве что бомжи и ребята для быстрого перепихона. И когда Хэл вернулся, все ее тело казалось просоленным воздухом с океана.

Ее звали Хейли, и он ее любил так же сильно, как Констанс.

«Не вспоминай о ней, – властно сказал голос, но в его тоне теперь было и что-то испуганное. – Не вспоминай и не думай. Ты что, совсем придурок? Это было в прошлом. Теперь ты пришел сюда не за этим. Конни на нее не похожа. Она не заслужила смерти. Она подарила тебе крест покойной матери, Хэл. Она отдала тебе то, что было дорого ей. Остановись!»

И, может, Хэл остановился бы тогда. Он медленно разжал пальцы, складка между бровей разгладилась, лицо стало растерянным и жалким. Поникший, он свел плечи, будто от холода, и все, чего ему захотелось, – одеться и уйти… Но вместе с его голосом заговорила и Кэндис.

Она разочарованно слезла с него, окинула странным взглядом. Не то жалостливым, не то презрительным. Кажется, она понимала, почему он был так одинок и печален, этот налитой бычачьей силой мужик в красной рубашке на красивой тачке. Если он не может поиметь нормально ни одну женщину, какой во всем этом смысл? Между ног у Кэндис ныло. Тело все еще жаждало совокупиться с этим придурком, которому она сосала минут десять, не меньше, и все без результата. И то, что он не мог поднять даже свой никчемный отросток, а значит, не хотел ее, заставило Кэндис разочарованно бросить:

– Ладно, вставай. Я думаю, милый, у нас сегодня ничего не выйдет.

Хэла бросило в жар. Он был весь мокрый от пота. В его животе плескался кипяток. Он горел изнутри и знал, что единственный способ не быть сожженным заживо обидой, злобой и похотью – взять эту дрянь силой и придушить ее. Голос в его голове сказал: «Тогда это все, точка невозврата. Если ты с собой не справишься, ты просто пришьешь их всех через два дня. Не боишься, что собственными руками разорвешь Конни?»

Хэл мотнул головой. «Милый» из уст Кэндис показалось ему издевкой. Да оно и было издевкой, собственно. Она встала над ним на колени, опустила чашечки лифчика на грудь и продолжила, словно добавляя углей в большой-большой костер, который пылал у Хэла внутри так высоко, что уже обжигал ребра:

– Ты бы сказал сразу, что из этих, милый. Из тех, у кого не стоит.

– Я в полном порядке, – глухо сказал Хэл, встав на локтях. Грудь тяжелой складкой легла на закаменевший живот с мышцами такими тугими, что они даже подрагивали. Ему снова стало плохо, как при горячке, и он устало подумал, что его вот-вот вырвет.

– У тебя совсем ничего между ног не шевелится на меня, милый, – равнодушно продолжила Кэндис. – Но раз уж я тебя удовлетворяла, может, ты тоже что-нибудь сделаешь для меня?

«Господи Иисусе, – пробормотал Другой Хэл в его голове, понимая, что больше держать поводок не в силах. – Она реально не понимает, во что вляпалась. Тут уж я ничего не могу поделать».

И Хэл кое-что сделал для нее.

Он резко схватил ее за горло, сшиб на кровать и сунул