Битва за пряности. Как противостояние XVI века определило устройство современного мира - Роджер Кроули

мир не имел границ. Карты придали ему форму и превратили в территорию – в то, что можно присвоить, а не просто разорить и опустошить. Места, прежде существовавшие лишь на краю человеческого сознания, карты сделали осязаемыми и определенными. А позже, когда возникла необходимость, география вдруг трансформировалась в биологию, чтобы выстроить иерархию и вписать в нее народы, живущие в своей недосягаемой, первобытной глуши в других местах мира, нанесенного отныне на карту.

Абдулразак Гурна

Другое столетие. Другой океан.

3 июня 1844 г. Йон Брандссон, Сигурдур Ислейфссон и Кетил Кетилссон высадились на острове Эльдей – одинокой скале у берегов Исландии, – чтобы по заказу одного купца добыть морских птиц. Тот день Сигурдур Ислейфссон запомнил хорошо:

Скала была покрыта черными птицами [кайрами], среди них были и гейрфюгли… Передвигались они медленно. Йоун Брандссон подкрался к ним, раскинув в стороны руки. Птица, которую ловил Йон, забилась в угол, а [моя] направилась к краю обрыва. Она шла, как человек… только быстро перебирала ногами. [Я] поймал ее почти у самого края утеса – впереди была пропасть в несколько саженей глубиной. Крылья были плотно прижаты к бокам, не расправлены. Я схватил ее за шею, и она забила крыльями. Крика не было. Я ее задушил[454].

Так мир лишился последних бескрылых гагарок. Они погибли, не издав ни звука. Их яйца Кетилссон раздавил сапогом. Эти крупные нелетающие морские птицы, некогда миллионами населявшие побережья Северной Атлантики, были истреблены – в основном моряками. Парадоксально, но последнюю колонию гагарок предала сама планета. Они обитали на крошечном острове Гейрфюгласкер («шхера бескрылых гагарок»). Вздымающиеся из моря отвесные скалы делали его недоступным для человека. В 1830 г. в результате извержения вулкана остров исчез, и птицы перебрались на близлежащий Эльдей, ставший их последним пристанищем.

Рис. 32. Мореплаватели воспринимали природный мир как неисчерпаемый ресурс. Все ранние европейские экспедиции надеялись использовать невообразимые богатства океанов, континентов и островов, чтобы обеспечивать себя. Позднее добыча природных ресурсов – к примеру, охота на китов и лесозаготовка – разрастется до промышленных масштабов

Судьба гагарок остается тревожным напоминанием. Случившееся стало символом исчезновения вида, предупредительным сигналом о том, что может произойти, и пробудило первый проблеск экологического сознания. По мнению писателя Горацио Клэра, их исчезновение свидетельствовало о том, что океаны полностью оказались во власти человека. Гибель этих птиц ознаменовала завершение долгого процесса взятия планеты в кольцо, в котором географические открытия XVI столетия стали, как выразился историк Дэвид Абулафия, моментом великого ускорения. Именно тогда европейские экспедиции связали мир воедино и начали исследовать и осваивать его самые отдаленные уголки. В хрониках описывается множество встреч с миром природы, который восхищал и пугал людей, испытывал их на прочность. Но вместе с тем воспринимался ими как дар, неисчерпаемый природный ресурс. К тому времени бескрылая гагарка уже была на грани исчезновения. В 1553 г. она получила официальную защиту, однако эта ранняя экологическая инициатива не помогла – слишком уж идеально перья гагарки подходили для набивки подушек.

Натуралист XIX в. Альфред Рассел Уоллес – независимо от Дарвина – в общих чертах описал теорию эволюции, когда в течение восьми лет жил на Молуккских островах и Малайском архипелаге. Он изучал и восхвалял поразительную плодовитость этого природного мира. Однако и здесь не обошлось без парадокса: чтобы выжить в тропиках, Уоллес, будучи человеком небогатым, был вынужден отстреливать или отлавливать животных, а затем отправлять в качестве образцов агенту в Англию для продажи музеям и коллекционерам.

Помимо разрушения естественной среды обитания животных имело место и уничтожение целых народов. Адам Смит, английский экономист XVIII в., изучавший великий серебряный бум и развитие мировой экономики, недвусмысленно писал о масштабах ущерба: «Но для туземцев Ост– и Вест-Индии все коммерческие выгоды, которые могли получиться от этих событий, были совершенно парализованы порожденными ими ужасными бедствиями»[455]. Китай и Япония стойко сопротивлялись продвижению европейцев с их парусными судами и пороховым оружием. Прочие страны – нет. Их покоряли поодиночке. Ритуалы братания на крови, принятые на Малайском архипелаге и островах Тихого океана, пришельцы истолковывали неверно. Для местных они означали установление дружеских отношений между равными, что открывало путь к торговле. А европейцы, явившиеся с тем, чтобы водрузить свой флаг на их земле, видели в этих ритуалах первый шаг к подчинению. Раздробленность культур, множество местных наречий и неспособность объединяться в политические союзы крупнее деревни или ближайшего племени делали туземцев легкой добычей. Их воспринимали безлично, как если бы они были гвоздикой и мускатным орехом, произрастающими на россыпях вулканических островов, – так эволюционные процессы проявлялись в культуре. «Похоже, Бог разбросал их везде понемножку, чтобы можно было поглотить одного за другим»[456], – объяснял один иезуит Филиппу II в записке, намекая, что их участь есть праведный замысел христианского бога. Однако некоторые все же осмеливались озвучивать возражения. Августинец Мартин де Рада выступал против разграбления Филиппин и требовал, чтобы сами туземцы решали, стоит ли впускать в свой мир европейцев.

Громче и настойчивее всех звучал в те времена голос Бартоломе де лас Касаса, которому на совете в Вальядолиде довелось беседовать с Магелланом. Он воочию наблюдал творившиеся в Америке бесчинства: принудительный труд, рабство, акты геноцида, смертельные болезни. Все вместе это привело к почти полному исчезновению коренного населения – за столетие его численность сократилась на 90%. «Я видел… жестокость, превосходящую все, что когда-либо видело или ожидает увидеть любое живое существо»[457]. Он отстаивал право этих людей не быть поставленными на низшую ступень в человеческой иерархии.

Все народы этих наших Индий – люди, насколько это возможно в естественном и человеческом смысле, даже без света веры, – имели свои республики, города и селения, богатые и устроенные, не знавшие недостатка ни в чем, что нужно для политической и общественной жизни, для достижения благополучия граждан и наслаждения им… Они не уступали многим прославленным и признанным цивилизованными народам мира и превосходили множество других, не уступая никому. Среди равных им были греки и римляне, а по многим добрым и лучшим обычаям они превосходили и их[458].

Альфред Уоллес, человек Викторианской эпохи, имевший достаточно возможностей изучать племенные сообщества в Южной Америке и на Малайском архипелаге, пришел к аналогичным неутешительным выводам в отношении неравенства, царившего в индустриализированных плутократиях XIX века:

Поразительно, что у народов, казалось бы, стоящих на самой низкой ступени цивилизации, можно встретить почти совершенное общественное устройство. Мне довелось жить в общинах дикарей в Южной Америке и на Востоке, которые не имеют ни законов, ни судов, только общественное мнение деревни, выражаемое свободно. Каждый безоговорочно уважает права другого, случаи нарушения редки