Битва за пряности. Как противостояние XVI века определило устройство современного мира - Роджер Кроули

Глава шестнадцатая

В глобальных масштабах

Один китайский чиновник эпохи Мин подсчитал: доставлять груз внутренним водным транспортом выйдет на 30–40% дешевле, чем по суше. При морской перевозке выгода достигала 70–80%. Корабли во много раз быстрее и экономичнее верблюдов, медленно бредущих по древним шелковым путям. XVI век ознаменовался ускоренным развитием глобальных связей. К 1600 г. все континенты могли торговать друг с другом – их связывали опоясавшие мир цепочки морских перевозок, при этом серебро, распространение которого стимулировал колоссальный спрос на него Китае, превратилось в мировую валюту. Ключевыми узлами этой сети были Лиссабон, Гоа, Малакка, Макао, Кантон, Нагасаки, Манила, Акапулько, Мехико, Веракрус, Севилья. Открытие надежного обратного маршрута через Тихий океан стало последним звеном, завершившим формирование этого морского пояса.

Неугомонным европейцам потребовалось всего восемьдесят лет, чтобы объединить океаны. Колумб, Васко да Гама, Магеллан, Урданета, португальские экспедиции в Китай и Японию – все они исследовали судоходные пути планеты, избороздили водные просторы от 70-й параллели северной широты за Северным полярным кругом, где побывали Уиллоуби и Ченслер, до 54-й параллели южной широты, куда добрался Магеллан. Основание испанской Манилы стало высшей точкой стремительного прорыва Европы за собственные пределы. Это был триумф морских коммуникаций и транспортных технологий. Попутно европейцы создавали карты и воспроизводили Землю в ее сферической форме в виде атласов и глобусов. Человечество получило возможность визуализировать мир и осознать его масштабы.

Практически в одночасье Манила стала важнейшим торговым узлом. Уже будучи встроенной в традиционные региональные торговые сети, она подключилась к более широкой, глобальной системе. К 1620 г. там проживало 42 000 человек – приблизительно такое же население было в те времена в Марселе и Барселоне. Город имел обширные торговые связи, в нем жили люди самых разных национальностей, а его коммерческая активность зависела от сезонных океанских ветров. У Манилы были хорошие возможности стимулировать потребительский спрос и формировать потребительские желания. С октября по апрель сюда прибывали японские корабли, груженные лаковыми изделиями, серебром и тончайшими шелковыми тканями. Португальцы из Малакки везли индийские ткани, турецкие ковры и драгоценные камни. Корабли давних азиатских торговых партнеров – Борнео, Камбоджи и Сиама – доставляли рога носорогов, искусно плетенные пальмовые циновки и черные глазурованные кувшины. Появлялись и армянские купцы, однако главное место занимали китайские джонки, груженные основными товарами – шелком и фарфором, а также золотом, мускусом, слоновой костью, тафтой и дамастом, рубинами, сапфирами и даже живыми зверями. Когда в манильской гавани – в порту Кавите – бросали якорь галеоны из Акапулько с тоннами серебра на борту, население города резко увеличивалось, начиналась бурная торговля. К концу июня один или два галеона отправлялись в обратный путь в Новую Испанию, доверху нагруженные товарами, востребованными у потребителей. Вместе с шелком-сырцом и фарфором отправляли специи (гвоздику, перец и корицу), слоновую кость, японские ширмы и мечи, персидские ковры, роскошные шелковые ткани, бархат, дамаст и тафту. Одновременно японские корабли везли домой китайский шелк, оленьи шкуры, золото и мед. Манила превратилась в центр демонстративного потребления, здесь использовали благовония, такие как камфара, мастиковое дерево и ароматические смолы, и следовали веяниям моды: носили мантильи, вышитые накидки, японские веера, сбрызгивали духами волосы, а на одежде появились пуговицы и карманы. Но в основе всего лежало серебро для китайского рынка – именно оно стало смазкой, заставлявшей вращаться механизм глобальной торговли.

Отголоски этого процесса ощущались по всему миру. Ни один уголок не остался в стороне от «серебряного пути». В Мехико богатство было практически осязаемо. Город воспринимался как место глобального масштаба. Прославленный поэт того времени Бернардо де Бальбуэна называл его «знаменитым городом, средоточием совершенства, осью мироздания». Английский путешественник Томас Гейдж, побывавший здесь в 1625 г., был потрясен:

Если не считать Контратасьон, это без преувеличения один из богатейших городов в мире. Ежегодно по Северному морю сюда из Испании приходит флотилия почти из двадцати кораблей, груженных лучшими товарами не только Испании, но и большей части христианского мира. Через Южное море к нему идут пути со всех регионов Перу. Но главное – здесь ведется торговля с Ост-Индией, куда поступают товары как с территорий, населенных португальцами, так и из Японии и Китая. Ежегодно город отправляет две большие каракки и два меньших судна на Филиппинские острова и ежегодно получает оттуда такие же корабли с ответным грузом[451].

Городская застройка была превосходна. «Дома у них из камня и кирпича, чрезвычайно прочные… улицы широкие, на самых узких могут разъехаться три кареты, а на более широких – целых шесть». Сами кареты украшали с чрезмерной пышностью: «для отделки они не жалеют ни серебра, ни золота, ни драгоценных камней, ни парчи, ни лучших китайских шелков… улицы христианского мира не сравнятся со здешними ни по ширине, ни по чистоте, а особенно по богатству лавок, которые служат им украшением». В глазах рационально мыслящего протестанта весь этот показной блеск был поистине шокирующим. «И мужчины, и женщины отличаются излишней пышностью в одежде, предпочитая шелка сукну и шерстяным тканям; это демонстративное великолепие усиливают драгоценные камни и жемчуг – лента с розеткой из бриллиантов на шляпе джентльмена здесь обычное явление». Торговцы жемчужными шляпными лентами ни у кого не вызывали удивления. Гейдж неодобрительно цокает языком, но все же подробнейшим образом описывает ткани, украшения и женские туалеты. Даже темнокожие рабы были разодеты в пух и прах: «у кого дюжина, у кого полдюжины слуг в нарядных щегольских ливреях, обильно украшенных золотым и серебряным галуном, в шелковых чулках на черных ногах, с розетками на башмаках и шпагами у бедра». А еще была улица с ювелирными лавками, «где меньше чем за час можно увидеть золота, серебра, жемчуга и драгоценностей на многие миллионы». Не меньшее изумление вызывало у англичанина богатство церквей: «прекрасные здания, внутреннее убранство храмов, безмерное по своей роскоши… драгоценности, украшающие святых, а также золотые и серебряные короны, дарохранительницы из золота и хрусталя… все вместе это стоило бы приличного серебряного рудника». Гейдж одновременно поражался богатству и испытывал отвращение к показной роскоши: «У меня нет сомнения, что процветание Мехико – все эти экипажи, лошади, улицы, женщины и наряды – весьма рискованное явление и горделивый город может когда-нибудь поскользнуться и упасть вместе со своими обитателями», – язвительно замечает он[452].

Паутина торговых путей разрасталась все шире, смазкой в этом процессе служило серебро, а волны его докатывались до Европы. Доминировали тут два ключевых элемента китайской экономики: спрос на серебро и колоссальный производственный потенциал. Легендарный товар этой страны, который