За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

Ю. Г. Фельштинский, к большому сожалению, не указал. – С.В.), мирно жил в революционном Петрограде “исполняющий должность члена Совета по хозяйственной части Смольного института” обрусевший барон Р. Р. Мирбах. Увы, почти никаких сведений не просочилось о нем в историю. Знать об этом бароне мог только В. М. Бонч-Бруевич (Управляющего делами Совнаркома звали Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, речь, судя по всему, не идет о Вере Михайловне Величкиной – супруге Владимира Бонч-Бруевича. – С.В.), который в то время имел со Смольным постоянный контакт, в том числе и хозяйственного характера. Можно предположить, что от Бонч-Бруевича через Дзержинского пришли к Блюмкину сведения о русском Мирбахе. Исчез обрусевший барон, член Совета по хозяйственной части Смольного института, и появился вместо него военнопленный австрийский офицер, племянник германского посла, графа Мирбаха, с которым посол никогда не встречался. По “данным” чекистов, Роберт Мирбах служил в 37-м пехотном полку австрийской армии, был пленен, попал в лагерь, но освободился из заключения после ратификации Брест-Литовского мирного договора. В ожидании отъезда на родину он снял комнату в одной из московских гостиниц, где жил до начала июня, когда остановившаяся в той же гостинице шведская актриса Ландстрем неожиданно наложила на себя руки. Было ли это самоубийство подстроено чекистами или нет, судить трудно. ВЧК тем временем заявила, что Ландстрем покончила с собой в связи с ее контрреволюционной деятельностью, и арестовала всех обитателей гостиницы. Среди них, дескать, оказался “племянник германского посла” Р. Мирбах»{1123}.

15 июня Королевское Датское генеральное консульство действительно подписало удостоверение, коим «…уполномочило предъявителя сего представителя консульства господина Евгения Янейка вести переговоры с Чрезвычайной следственной комиссией по делу арестованного офицера австрийской армии графа Мирбаха»{1124}.

Ю. Г. Фельштинский указал: «Во время [… ] переговоров чекисты подсказали представителю консульства Евгению Янейке версию о родстве Роберта Мирбаха и германского посла»{1125}, и 17 июня датское консульство вручило чекистам документ, которого те так ждали: «Настоящим Королевское Датское генеральное консульство доводит до сведения Всероссийской чрезвычайной комиссии, что арестованный офицер австро-венгерской армии граф Роберт Мирбах, согласно письменному сообщению германского дипломатического представительства в Москве, адресованному на имя Датского генерального консульства, в действительности состоит членом семьи, родственной германскому послу графу Мирбаху, поселившейся в Австрии»{1126}.

Ю. Г. Фельштинский сделал вполне логичное предположение о том, что «…письменный ответ германского посольства на запрос датчан был дан 16 июня, сразу после получения датского запроса, и преследовал гуманные цели: в германском посольстве решили посчитать неведомого графа Роберта Мирбаха родственником германского посла в надежде, что это облегчит участь несчастного австрийского офицера и он будет немедленно освобожден, тем более что выдвинутые против него обвинения казались Рицлеру несерьезными. Причастность же германского посла к делу “племянника” ограничилась, видимо, данным им разрешением зачислить Роберта Мирбаха в родственники»{1127}. Но в данном случае малопонятно, почему Роберт Мирбах, по убеждению Ю. Г. Фельштинского, не был военнопленным.

Однако последующее изложение материала Ю. Г. Фельштинским опирается на документы, тексты которых совпадают как в двух изданиях «Красной книги ВЧК», вышедших в нашей стране, так и в заокеанской «машинописной копии», источниковедческий анализ которой затруднен – по обстоятельствам места: «В германском посольстве о деле уже забыли, в датском – ожидали освобождения Роберта Мирбаха из ВЧК. Но прошло больше недели, а Роберта Мирбаха не освобождали. Тогда 26 июня генеральный консул Дании Гакстгаузен обратился в ВЧК с официальной просьбой “освободить из-под ареста австрийского военнопленного графа Мирбаха при условии гарантии со стороны консульства о том, что упомянутый граф Мирбах по первому требованию впредь до окончания следствия (по делу Ландстрем) явится в Чрезвычайную комиссию”. Однако просьба Гакстгаузена удовлетворена не была. И не случайно: дело “племянника посла” легло в основу досье против германского посольства и лично посла. Основной уликой в руках Блюмкина стал документ, подписанный (добровольно или по принуждению) Робертом Мирбахом: “Я, нижеподписавшийся, германский подданный, военнопленный офицер австрийской армии Роберт Мирбах, обязуюсь добровольно, по личному желанию” сообщить ВЧК “секретные сведения о Германии и германском посольстве в России”. На документе имелась [помета], что ЧК располагает подлинником на немецком языке, который хранится в сейфе ВЧК. Правда, ни австрийский (точнее – венгерский. – С.В.) офицер, ни хозяйственник Смольного не мог считаться “германским подданным” и сообщить чекистам “секретную информацию о Германии и германском посольстве в России”. Речь шла о явной фабрикации, и это заставило заволноваться немцев. Германский посол отрицал теперь родственную связь с Робертом Мирбахом, а в фабрикации “дела” усматривал провокацию. О суете чекистов вокруг германского посольства и о заведенном деле теперь знали даже в Берлине»{1128}.

Так или иначе, в своей террористической деятельности эсеры (как правые, так и левые) использовали старые приемы, которые по большому счету были разработаны еще народовольцами. За намеченным объектом велось тщательное наблюдение, к терактам скрупулезно готовились (и не одна группа, а минимум две), планировались по меньшей мере два маршрута отхода и как правило неподалеку находился контролер. Когда Я. Г. Блюмкин в своих «откровениях» киевским губернским чекистам 1919 г. говорит о роли случая в событиях, связанных с убийством германского посла, он выдает заведомую дезинформацию (цель ее – предмет отдельных размышлений). В любом случае вызывает откровенное недоумение заявление А. Л. Литвина и Л. М. Овруцкого о том, что «…даже в осложнившихся (в связи с началом работы съезда Советов) условиях от полученного Я. Блюмкиным поручения до его исполнения прошло всего два дня»{1129}.

М. Я. Лацис заявил в своих показаниях: «Я Блюмкина особенно недолюбливал и после первых жалоб на него со стороны его сотрудников решил его с работы удалить»{1130} – Я. Г. Блюмкин и Н. А. Андреев, по его словам, работали в ВЧК до последних чисел июня – начала июля 1918 г.{1131}. Всё бы хорошо, когда бы данное заявление Лациса не расходилось в важных деталях с фактами, изложенными в показаниях Дзержинского.

По свидетельству Ф. Э. Дзержинского, за несколько дней (максимум за неделю) до событий 6–7 июля он получил от Ф. Ф. Раскольникова, который был не только видным большевистским, советским и военным деятелем, но и супругом известного литератора Ларисы Рейснер (через несколько месяцев ее имя обессмертит «поэма» о Льве Троцком «Свияжск»), как бы сказали в сталинскую эпоху, «сигнал» о высказываниях, которые позволил себе руководящий работник ВЧК Я. Г. Блюмкин в беседе о судьбе арестованного польского аристократа, поэта Франчишека Ксаверия Пусловского с Осипом Эмильевичем Мандельштамом, подвизавшимся, как и многие великие поэты того времени, на работе в Наркомате по просвещению РСФСР. Как выяснилось, распробовавший вкус крови хищник начисто утратил чувство меры. Яков Блюмкин заявил Осипу Мандельштаму нечто из серии: «Жизнь людей в моих руках, подпишу бумажку – через два дня нет человеческой жизни»{1132}. Надежда Яковлевна Мандельштам рассказала в