За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

своих воспоминаниях: «Хвастовство Блюмкина, что он возьмет да пустит в расход интеллигентишку-искусствоведа, довело другого хилого интеллигента, Мандельштама, до бешенства, и он сказал, что не допустит расправы. Блюмкин заявил, что не допустит вмешательства О[сипа] Э[мильевича] в “свои дела” и пристрелит его, если только тот посмеет “сунуться”… При этой первой стычке Блюмкин, кажется, уже угрожал О[сипу] Э[мильевичу] револьвером. Он делал это с удивительной легкостью даже в домашней жизни, как мне говорили»{1133}.

Евгений Матонин, комментируя приведенную цитату, подчеркнул, что для вынесения смертного приговора требовалось единогласное голосование членов Коллегии ВЧК{1134}, однако следует заметить, что при большом желании избавиться от неугодного интеллигента чекисту было достаточно приказать шоферу завести мотор…

Ф. Э. Дзержинский, судя по воспоминаниям Н. Я. Мандельштам, внимательно выслушал рассказ О. Э. Мандельштама, вытерпел «болтливость и бестактность»{1135} Л. М. Рейснер и отдал распоряжение освободить «искусствоведа»{1136}, причем Н. Я. Мандельштам сомневалась в том, что указанное распоряжение было выполнено{1137}.

На первый взгляд, показания Лациса и Дзержинского не противоречат друг другу: первый «решил» удалить Блюмкина с работы в ВЧК, а второй, обладая бóльшими правами, не решил, а сделал это. Угроза в адрес О. Э. Мандельштама доказывает, что Я. Г. Блюмкин явно опасался оргвыводов в случае, если его самоопределение вершителя людских судеб сделалось бы достоянием советской «общественности». Однако помимо прочего очевидно, что Блюмкин, будучи руководящим работником ВЧК, явно не ограничивался в своей деятельности ведением следствия по делу Мирбаха-австрийского.

В рассказе об обстоятельствах увольнения Я. Г. Блюмкина из ВЧК Ф. Э. Дзержинский и М. Я. Лацис также расходятся. Ф. Э. Дзержинский показал, что в день получения известий о поведении Я. Г. Блюмкина он предложил на «собрании комиссии»{1138} распустить подразделение, которое возглавлял Блюмкин, а левого эсера «…пока оставить без должности»{1139}. Видимо, речь шла все же не об официальном заседании ВЧК, а о неформальном совещании нескольких руководящих работников – вероятно, большевистских, поскольку далее Дзержинский сделал примечательную оговорку о том, что до получения объяснения от ЦК ПЛСР он «решил о данных против Блюмкина комиссии не докладывать»{1140}. Лацис вообще ни слова не сказал о механизме увольнения Блюмкина, заявив: «За неделю до 6 июля Блюмкин у меня в отделе не числился, ибо отделение было расформировано по постановлению комиссии, а Блюмкин оставлен без определенных занятий»{1141}. Заведующий Отделом по борьбе с контрреволюцией ВЧК уточнил, что соответствующее «…решение комиссии должно быть запротоколировано в протоколах комиссии в первых числах июля или в последних числах июня»{1142} 1918 г.

Казалось бы, в силу краткости более походит на правду сделанное М. Я. Лацисом заявление о том, что Николай «Андреев за неделю до покушения тоже покинул [комиссию], заявив, что ЦК [левых] эсеров его командирует на другую работу»{1143}. Однако и здесь есть некоторая странность: в случае принятия формального решения о расформировании отделения «по наблюдению за охраной посольства и за возможною преступною деятельностью посольства» Отдела по борьбе с контрреволюцией ВЧК Н. А. Андреев подлежал автоматическому сокращению и ему не требовалось формально увольняться из ВЧК, рассказывая товарищам по комиссии о том, что ЦК ПЛСР откомандировал его на другую работу.

В Заключении Обвинительной коллегии Верховного революционного трибунала при ВЦИК «о контрреволюционном заговоре» ЦК ПЛСР «и других лиц той же партии против советской власти и революции», правда, упомянуто постановление ВЧК от 1 июля 1918 г., в котором вроде бы действительно говорилось об отстранении «от работы»{1144} самого Я. Г. Блюмкина и о том, что «весь его отдел закрыт»{1145}. Надо признать, что ошибок в Заключении вполне достаточно{1146}, а потому не исключена ошибка и на этот раз. Тем более, что, как мы помним, никаким отделом Я. Г. Блюмкин не руководил, он был заведующим отделением отдела, который возглавлял М. Я. Лацис. Так или иначе, протоколы заседаний ВЧК и ее Отдела по борьбе с контрреволюцией за этот период сохранились лишь частично, протокол заседания ВЧК от 1 июля до сих пор не выявлен{1147}, а ошибка в Заключении обвинительной коллегии не может не поставить вопрос: был ли соответствующий пункт в протоколе от 1 июля на самом деле?

Ф. Э. Дзержинский и М. Я. Лацис своими противоречивыми показаниями наводят на мысль о том, что на момент совершения теракта в германском посольстве Я. Г. Блюмкин все же оставался действующим руководящим работником ВЧК. Тем более, что в 11 часов 6 июля (примерно во время открытия утреннего заседания съезда) Я. Г. Блюмкин подошел к М. Я. Лацису[20] и забрал у него дело Роберта фон Мирбаха – по свидетельству Мартина Яновича, «для наведения какой-то справки»{1148}. Если Я. Г. Блюмкин уже не был заведующим отделением Отдела по борьбе с контрреволюцией, на каком основании М. Я. Лацис выдал ему дело – и тем более для наведения справки? Насколько нам известно, справки обычно «наводят» сотрудники учреждений, причем действующие, а не отставные.

Я. Г. Блюмкин, явившись в ЧК весной 1919 г., взял за себя ответственность за подделку подписи И. К. Ксенофонтова. Террорист обвинил в подделке подписи Ф. Э. Дзержинского одного из левоэсеровских цекистов[21], и заявил, что когда в ВЧК пришел В. А. Александрович, Блюмкин попросил его поставить на мандате печать комиссии, взял у него записку в гараж на получение автомобиля и только потом рассказал Вячеславу Александровичу о том, что сегодня он должен, в соответствии с постановлением ЦК ПЛСР, убить графа Мирбаха{1149}.

Надо признать, что весной 1919 г. зазвучали новые раскаты мировой революции – на этот раз в Венгрии, а потому Я. Г. Блюмкин имел все основания рассчитывать на то, что большевики пойдут на использование его опыта активной работы. Он прямо написал в своем заявлении в Киевской губернской ЧК: «Грянула германская революция – она разгромила оковы Бреста, и отношение советской власти к нам, взрывавшим Брест, должно было утратить всё свое актуальное содержание. А когда в Венгрии государство попало в руки рабочих и крестьян, резко обозначилась перспектива мировой революции, которой, и только которой, была посвящена голова Мирбаха»{1150}. Но Яков Григорьевич также понимал, что для успешного сотрудничества с большевиками нужно играть по их правилам, а потому писать то, что устроит лидеров РКП(б). Оснований подозревать Блюмкина в предварительном обсуждении с большевиками условий его сдачи нет, поскольку в этом случае террорист уж точно знал бы о «факте» своего «увольнения» 1 июля 1919 г.

В данном контексте представляются вполне логичными дневниковые рассуждения 1918 г. Карла фон Ботмера о том, что «…убийцы были служащими правительственных органов, которые только под предлогом служебных дел и благодаря служебным документам смогли попасть в здание дипломатической миссии», а кроме того «…в правящей партии эсерам (имеются в виду левые коммунисты, одним из которых был, как известно, Феликс Дзержинский. – С.В.) принадлежит сильное крыло