За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

меня взял безумный хохот. Я представила себе – как это они (большевики. – С.В.) ловко устроили. Сами изобрели “заговор”. Сами ведут расследование и допрос. Сами свидетели и сами назначают главных деятелей – и их расстреливают. И от того, что расстреливают, у меня так болит голова. Ведь хоть бы одного “заговорщика” убили, а то ведь невинных, невинных. И “малых сих”, совсем “малых сих”.

Как убедить их, что заговора не было, свержения не было… Я начинаю думать, что они убедили сами себя, и если раньше знали, что раздувают и муссируют [слухи], то теперь верят сами, что “заговор” [был]. Они ведь маньяки. У них ведь правоэсеровские заговоры пеклись как блины.

Сегодня ночью долго не могла спать. Прочла в газетах о 13 расстрелянных. Александровичу (В. А. Александровича и 12 левых эсеров, находившихся на службе в ВЧК и Боевом отряде при ней, расстреляли в ночь на 8 июля, о чем мы будем подробно писать позднее. – С.В.) приписывается главная роль… Он так невинно сел с Блюмкиным в автомобиль, наверное, потому, что и не подозревал, куда едет Блюмкин от N… куда они предварительно вместе поехали (если это действительно так, то подписи Дзержинского и Ксенофонтова должны были быть подлинными. – С.В.).

Сама удивляюсь, до какой степени я готова к смерти. Не могу сказать, что умру сейчас со счастием 1906 года (12 марта 1906 г. Спиридонову приговорили к смертной казни за покушение на советника тамбовского губернатора Г. Н. Луженовского, однако через 16 дней заменили приговор бессрочной каторгой. – С.В.). Это будет теперь в более деловом порядке. Но когда я думаю об Интернационале и о чистой героической линии его борьбы, то у меня загорается душа, как и в былые времена»{1107}.

Второй – левые эсеры, находившиеся под следствием по делу о Левоэсеровском мятеже, не стали оспаривать следующий пункт Заключения обвинительной коллегии Верховного революционного трибунала при ВЦИК «о контрреволюционном заговоре» ЦК ПЛСР «и других лиц той же партии против советской власти и революции»: «Граждане Андреев и Блюмкин [обвиняются] в том, что, приняв указанное поручение от членов ЦК Партии левых эсеров, заведомо сознавая всё значение совершаемого ими акта и возможные проистекающие из него последствия, таковое поручение приняли и постановление об убийстве Мирбаха привели в исполнение, проникнув для этого в помещение посольства и добившись свидания с Мирбахом путем предъявления подложного удостоверения с [незаконно] использованной печатью ВЧК и подделанными подписями тт. Дзержинского и Ксенофонтова»{1108}.

С. Д. Мстиславский четко указал в своих воспоминаниях на происхождение удостоверения Блюмкина с Андреевым: «Необходимые мандаты от ЧК – себе и Андрееву – Блюмкин брался выправить через Александровича. Александрович пользовался равными с Дзержинским правами – и к тому же большая печать комиссии хранилась у него. Он не был посвящен в дело, но беззаветная преданность его партии гарантировала его содействие во всем, что потребует ЦК. План этот был Блюмкиным выполнен, с тем только отступлением, что подписи председателя и Секретаря ВЧК на своем и андреевском мандате он подделал, вместо того, чтобы дать их подписать Александровичу: для посольства подпись Дзержинского была “увесистее”, чем подпись “заместителя”, с другой же стороны, возможно, что Блюмкин не хотел “официально” замешивать Александровича в это дело»{1109}. Мемуарное свидетельство Мстиславского ценно, однако нельзя не отметить и явные неточности в приведенном свидетельстве Сергея Дмитриевича. Во-первых, Блюмкин, как мы подробно расскажем ниже, четко заявил впоследствии (1919) о том, что сам он подделал только подпись Ксенофонтова. Во-вторых, наречие «возможно» отнюдь не прибавляет «веса» мемуарному свидетельству Мстиславского.

Но при этом Якову Блюмкину и Николаю Андрееву удалось бежать, а потому ни подтвердить, ни опровергнуть заочное обвинение им не пришлось по определению.

Третье – в подлинности подписей Ф. Э. Дзержинского и И. К. Ксенофонтова не сомневался К. фон Ботмер, записавший в своем дневнике: «Последующему утверждению, что удостоверение было поддельным, что оба эти лица по подозрении в неблагонадежности несколько дней назад были выведены из Чрезвычайной комиссии, не верит никто»{1110}. И определенные основания для второго заявления при всей пристрастности германского майора имелись.

О деятельности Я. Г. Блюмкина в ВЧК подробно рассказали на допросе в ВЧК качестве свидетелей Ф. Э. Дзержинский (10 июля 1918 г.) и М. Я. Лацис (16 июля 1918 г.), а в Киевской губернской ЧК – сам Блюмкин (17–19 апреля 1919 г.).

Фактически вопрос о необходимости создания в ВЧК структуры, которую возглавил Я. Г. Блюмкин, был поставлен начальником Отдела по борьбе с контрреволюцией И. Н. Полукаровым еще на экстренном заседании ВЧК 28 апреля 1918 г. Полукаров доложил «о концентрации контрреволюционных сил около Мирбаха»{1111} и констатировал, что «для наблюдения и разведки за контрреволюцией», надвигавшейся «извне», не было «соответствующего аппарата», а потому требовалась «коренная ломка всей организации разведки по специальностям»{1112}. Выступив в прениях по докладу И. Н. Полукарова, Ф. Э. Дзержинский предложил «…сосредоточить борьбу с контрреволюцией, главным образом идущей со стороны Германии, и во вторую очередь – с союзнической»{1113} (это в условиях ратификации мира с Германией и развернувшейся в полном объеме интервенции Антанты).

Из показаний сменившего И. Н. Полукарова по посту заведующего Отделом по борьбе с контрреволюцией ВЧК М. Я. Лациса следует, что Я. М. Блюмкин начал работать в ВЧК в первых числах июня 1918 г.{1114}. Ф. Э. Дзержинский показал, что Блюмкин был принят на работу в возглавляемый Лацисом отдел «по рекомендации ЦК левых эсеров»{1115}. М. Я. Лацис уточнил, что Блюмкин был «…откомандирован ЦК ПЛСР на должность заведующего “германским шпионажем”», т. е. отделением «по наблюдению за охраной посольства и за возможною преступною деятельностью посольства»{1116}.

По свидетельству Лациса, «Блюмкин обнаружил большое стремление к расширению отделения в центр всероссийской контрразведки и не раз (за месяц. – С.В.) подавал в комиссию свои проекты, но там голосами большевиков [они] были провалены»{1117}. Блюмкин лично подбирал сотрудников в свое отделение, «пользуясь рекомендацией ЦК левых эсеров»{1118}, поэтому почти все служащие его отделения были левые эсеры (частью убежденные, а частью примазавшиеся к ПЛСР) {1119}. По словам Мартина Яновича, Блюмкин особенно настаивал на устройстве при его отделении фотографии «и рекомендовал своего фотографа – Андреева»{1120}.

«В моем отделе я Блюмкину не давал ходу, – показал Лацис. – Единственное дело, на котором он сидел, – это дело Мирбаха-австрийского. Он целиком ушел в это дело, просидев над допросами свидетелей целые ночи»{1121}.

Ю. Г. Фельштинский попытался реконструировать биографию Роберта фон Мирбаха, основываясь на книге М. П. Ирошникова и некой машинописной копии «Красной книги ВЧК», «хранящейся в Институте Гувера»{1122}. Ю. Г. Фельштинский утверждает, что «…Роберт Мирбах не только не был племянником германского посла, но и, кажется, не был австрийцем. Насколько позволяют судить источники (какие именно,