За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

и они играют в ней немаловажную роль»{1151}. Среди полученных германской миссией многочисленных писем с предупреждениями о подготовке покушения на Вильгельма фон Мирбаха, по свидетельству Карла фон Ботмера, прямо «указывалось даже на то, что очагом происков в отношении дипломатической миссии является Чрезвычайная комиссия. Однако советское правительство категорически не признавало возможность участия в заговоре своих служащих. Дзержинский с негодованием отмел подозрение, падавшее на Лубянку II (здесь и далее, вероятно, публикаторы дневника Карла фон Ботмера ошибочно прочли «Лубянка II» вместо адреса – Лубянка, [д.] 11{1152}. – С.В.)»{1153}.

Для полноты картины упомянем также об убеждении А. А. Здановича в причастности к подготовке и исполнению теракта французской активной разведки, и прежде всего капитана III ранга Мари Анри де Вертамона, направленного в Советскую Россию по приказу Морского министерства Франции весной 1918 г. А. А. Зданович утверждает, что в «“паккарде”, на котором Блюмкин и Андреев отправились в немецкое посольство, находились также либо резидент французской военной разведки капитан Пьер Лоран, либо агент капитан Анри Верт[а] мон»{1154}. Биограф Якова Блюмкина назвал версию А. А. Здановича «весьма смелой, но пока ничем не подкрепленной»{1155}. В принципе европейские «партнеры» неоднократно принимали участие в, скажем так, противоправительственных акциях на территории России: французы, в частности, весьма поспособствовали перевороту и воцарению Елизаветы Петровны, а англичане – Александра I. Однако до сих пор единственный доказанный случай не финансового, а непосредственного «вклада» иностранного спецслужбиста во внутриполитическую историю России нового и «раннего новейшего» времени связан с убийством Григория Распутина. Роковой выстрел, длительное время приписываемый великому князю Дмитрию Павловичу, судя по исследованию британского парламентария и историка Э. Кука, действительно произвел агент британской разведки. Макс фон Гофман 7 июля 1918 г., узнав об убийстве Вильгельма фон Мирбаха, записал в своем дневнике: «По-моему, Антанта вместе с кадетами стоит за кулисами этого преступления [… ]. Они надеются таким путем вновь вызвать военные действия между Германией и Россией. Я совершенно исключаю всякую мысль [о том], что большевики тут замешаны. Они обещали сделать всё, чтобы найти убийцу. Подождем и увидим, удастся ли им это»{1156}. Исходя из сформулированного давным-давно принципа «Ищи того, кому преступление выгодно», подозрения пали на агентов Антанты задолго до того, как их высказал А. А. Зданович.

По утверждению самого де Вертамона, он принял предложение отправиться в нашу страну в качестве главы секретной миссии. Целью миссии ставилось якобы «…уничтожение материальных и военных запасов, которые после Брест-Литовского мира большевики уступали немцам»{1157}. Специалист по истории французской разведки Ю. М. Галкина установила, что Вертамон получал средства в том числе из фондов генерального консульства Франции в Москве: так, за июнь – август 1918 г. ему было официально выдано 250 тыс. руб. Вертамон кооперировался с резидентом французской разведки П. Лораном. В телеграмме генерала Лаверня от 1 сентября 1918 г. указано: «Я передал Лорану миллион рублей для него и Вертамона – это сумма, взятая из фондов Консульства, – их служба развивается и дает важные результаты. Если Лоран будет нуждаться в деньгах, он напишет об этом проверенным каналом военному атташе»{1158}. Проанализировав источники, Ю. М. Галкина пришла к выводу о том, что прямо обвинять французов в соучастии нет достаточных оснований, однако, по ее мнению, не вызывает сомнения осведомленность французов о подготовке теракта: рядовые сотрудники «…французской военной миссии подозревали своих сослуживцев и представителей разведки Третьей республики в организации этого преступления. Один из них, социалист Марсель Боди, ставший свидетелем взрыва и бегства Блюмкина и Андреева (что само по себе примечательно), оставил воспоминание об этом инциденте: “Как-то раз, я стою возле здания французской миссии, и вижу выходящего офицера разведки. Он подходит ко мне, перекидывается со мной парой слов и тут мы слышим чудовищный взрыв: пришла в действие бомба. В то же время мы видим убегающих мужчин.

– Смотри! – сказал мне офицер, – я точно уверен, они приходили убить Мирбаха.

Много позже я узнал, что генерал Лавернь, глава военной миссии, без сомнения был осведомлен о заговоре. Пьер Паскаль и Жак Садуль сказали мне, что в тот день он нервничал, и было видно, что он наблюдал за происходящим. С этой же целью на тротуаре стоял и сотрудник разведки”. Пьер Паскаль даже смог назвать имена: вскоре после убийства Мирбаха в расположение французской миссии пришел раненый человек, выдававший себя за убийцу, “он приходил дать отчет Гурдену, сотруднику Борда{1159}, и получить инструкции”. Начальник французской контрразведки в России капитан Фо-Па-Биде в своих воспоминаниях заявил, что был осведомлен о готовящемся покушении на немецкого посла, но счел нужным утаить от всех эту информацию, чтобы не подвергать риску исполнителей и организаторов покушения»{1160}. Основываясь на приведенных воспоминаниях, Ю. М. Галкина делает вывод о том, что «…если и возможно поставить под сомнение сам факт участия Франции в организации убийства немецкого посла, нельзя игнорировать, что французские спецслужбы имели возможность предотвратить готовящееся покушение, но не стали этого делать»{1161}.

На наш взгляд, логичнее было бы заподозрить, что «более важные результаты» действительно могли быть достигнуты не 6 июля, а 30 августа – в день ранения В. И. Ленина, за два дня до написания Лавернем текста выявленной Ю. М. Галкиной телеграммы. И то, добавим, после Победы в Великой Отечественной войне наши тайно вывезли в СССР документы, захваченные Германией во Франции в 1940 г. Среди архивных комплексов оказались и материалы французских спецслужб, в частности Второго бюро французского Генштаба. Сотрудники Главного архивного управления НКВД СССР и Особого архива долго и упорно искали доказательства причастности французов к покушению на вождя мировой революции. Советские архивисты «в сапогах», надо признать, успеха не добились. Упомянутый в выявленных Ю. М. Галкиной документах миллион (и уж тем более четверть миллиона на квартал) – в 1918 г. не бог весть какая сумма. Ее, несомненно, хватило бы на вербовку агентуры, в том числе ценной, однако подготовка теракта требовала совсем иных вложений.

Провести внутреннюю критику приведенных Ю. М. Галкиной фрагментов воспоминаний затруднительно. Во-первых, мемуары как таковые – источник, повторимся, крайне ненадежный. Если Марсель Боди действительно был свидетелем преступления, не вполне понятно, почему он даже не упомянут в документах официального следствия. О поведении генерала Лаверня мемуарист и вовсе пишет с чужих слов, и проверить эту информацию невозможно. Не исключено, что начальник военной контрразведки в России вполне мог «припомнить» то, чего не было в природе, хотя бы для придания дополнительной ценности своим воспоминаниям. Впрочем, представляется более вероятным иное: у Фо-Па-Биде были источники информации у левых эсеров и/или в германском посольстве. Однако вербовка агентуры вовсе не означает участия в планировании теракта, а не предупредить большевистское руководство французский капитан мог даже не потому,