Двор Ядовитых Сердец - Элис Нокс

— Принц-Каратель, — протянул он мягко, и в голосе слышалась насмешка. — Как трогательно. Ты защищаешь свою... кто она тебе, кстати? Питомица? Инструмент? Или уже что-то большее?

Пауза, и золотые глаза скользнули на меня, потом обратно на Морикая.

— Мы видели, как ты смотришь на неё. Все видели.

Азриан отступил на шаг, но взгляд оставался прикованным к Морикаю, изучающим.

— Осторожнее, принц, — произнёс он тише, дружелюбно. — Привязанность к смертным... она делает нас слабыми. А слабость здесь замечают быстро.

Он обвёл взглядом лужайку, где десятки фейри наблюдали за сценой с нескрываемым интересом.

— Отец уже заметил. Я видел, как он смотрел на вас обоих вчера.

Морикай стоял неподвижно, но я чувствовала, как всё его тело вибрирует от сдерживаемой ярости. Рука на моей талии сжалась крепче — не больно, но властно, как предупреждение: ты моя, и никто не посмеет.

— Закончили? — голос Морикая был тих, и смертельно спокоен. — Или хотите продолжить обсуждать то, что вас не касается?

Элсоран рассмеялся — легко, беззаботно, но в смехе послышались истеричные нотки.

— О, принц, но нас всё касается. Мы же семья. — Он сделал шаг назад, похлопал брата по плечу. — Правда, Азриан?

— Конечно, — Азриан улыбнулся, и улыбка не коснулась глаз. — Мы просто беспокоимся о тебе. О вас обоих.

Пауза, тяжёлая, звенящая.

— Удачи на охоте, принц, — добавил он тише, и в зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на предупреждение. — Постарайся не потерять то, что пытаешься защитить.

Они развернулись синхронно и ушли в толпу, а я стояла в объятиях Морикая и чувствовала, как дрожь пробегает по его телу.

— Морикай... — начала я тихо.

— Не сейчас, — оборвал он глухо, и голос дрогнул на последнем слове. — Пожалуйста. Не сейчас.

Он не отпускал меня ещё долгую секунду, словно боялся, что стоит разжать руки — и я исчезну. Через минуту он медленно выдохнул, и я почувствовала, как он расслабляется.

— Идём, — произнёс он глухо. — Подальше от них. Пока я не сделал то, о чём пожалею.

***

Он усадил меня на скамью под деревом, и только тогда отпустил, но не отошёл, остался стоять рядом — высокий, тёмный, словно стена между мной и остальным миром.

Я смотрела на стол, уставленный едой — хлеб, сыр, фрукты, кувшины с водой и вином, — но желудок скрутило так, что даже мысль о еде вызывала тошноту.

— Ешь, — произнёс он тихо, и голос всё ещё был натянут, как струна перед разрывом.

— Морикай, я не могу...

— Ешь, — повторил он жёстче, и руки его легли на стол, сжались в кулаки. — Пожалуйста. Охота может затянуться. Тебе понадобятся силы.

Что-то в его тоне — отчаянное, надломленное — заставило меня взять кусок хлеба.

Откусила, жевала медленно, механически, не чувствуя вкуса, проглотила с трудом.

Морикай наблюдал, и взгляд его не отрывался от моего лица, словно он боялся упустить хоть секунду.

— Воды, — он уже протягивал мне кубок, и пальцы дрожали. — Выпей.

Я выпила, и холодная вода обожгла горло, но помогла протолкнуть комок.

— Что такое Королевская Охота? — спросила я тихо, опустив кубок на стол. — Скажи мне. Я должна знать.

Его зубы сжались, и я увидела, как мышцы на скулах дёрнулись.

— Традиция Дворов, — выдохнул он сквозь зубы. — Древняя. Жестокая. Он...

— Доброе утро, дорогие!

Голос Дориана разнёсся над лужайкой, звонкий и весёлый, и все разговоры разом оборвались.

Морикай отступил от меня резко, словно обожжённый, и я обернулась.

Дориан стоял на ступенях дворца, в охотничьем костюме из изумрудной кожи, расшитом золотом, и в руке держал бокал вина. Волосы русые, словно спелая пшеница, развевались на ветру, а серебристо-зелёные глаза — как роса на траве — сверкали весельем.

Он был прекрасен.

И чудовищен.

— Рад видеть всех собравшимися! — объявил он, и улыбка растянулась шире. — Сегодня особенный день.

Он сделал шаг вперёд, раскинув руки.

— Королевская Охота!

Лужайка взорвалась — аплодисменты, свист, крики восторга смешались в оглушающий шум, и фейри подняли бокалы, захлопали, затопали ногами.

Холодный пот выступил на спине, липкий и ледяной.

Что бы это ни было, мне это не понравится.

Дориан дождался, пока шум стихнет, и продолжил мягче, почти ласково.

— Все знают о моём безграничном великодушии, — произнёс он, и в голосе слышалась гордость. — И что я устраиваю охоту чаще, чем другие Дворы. Хотя... — он усмехнулся, — Дворам Света и Тьмы сейчас точно не до забав. Их война затянулась. Опять.

Смех покатился по поляне, и фейри закивали, кто-то прокомментировал что-то едкое.

Дориан поднял руку, призывая к тишине.

— Но мы здесь не для того, чтобы обсуждать чужие неудачи, — продолжил он весело. — Мы здесь, чтобы отпраздновать мою щедрость!

Пауза, и взгляд его скользнул по собравшимся.

— Сегодня я позволю рабам моего Двора побороться за свободу.

Он хлопнул в ладоши, и звук разнёсся над лужайкой, как выстрел.

— Приведите их!

Стражники двинулись из-за деревьев, и я услышала звук раньше, чем увидела.

Звяканье цепей. Металл о металл, тяжёлый, мерный, и между стражниками появилась вереница.

Люди.

Мир замер.

Они шли медленно, спотыкаясь, в цепях — грязные, худые, в лохмотьях. Лица бледные, изможденные, глаза полные страха.

Десять, может, пятнадцать. Мужчины и женщины.

Один из них — мужчина средних лет с седой бородой — плакал тихо, беззвучно, губы шевелились в молитве.

Рядом — женщина с тёмными волосами, молодая, она смотрела в землю, и плечи дрожали под тонкой, изодранной рубахой.

Дальше — подросток, худой, с синяками под глазами, он шёл с высоко поднятой головой, но руки в цепях тряслись.

Люди.

Живые.

Такие же, как я.

Понимание пришло медленно, ползло по разуму ледяным ужасом.

Охота. На них. На людей.

— Что? — слово вырвалось само, тихое и надломленное.

Дыхание оборвалось, колени подкосились, и мир резко качнулся.

Нет. Это не может быть правдой.

Руки обняли меня сзади — крепко, защитно.

Морикай.

Он притянул меня к себе, и я почувствовала тепло его тела, запах грозы, и губы коснулись моего уха, прошептали тихо и успокаивающе.

— Ничего, — голос был натянут. — Ничего. Они сами вызвались. Никого не принуждают. Это их выбор.

Их выбор?

Какой выбор? Умереть в клетке или умереть в лесу?

Но я не могла говорить, только