Пламенев. Книга 12 - Сергей Витальевич Карелин

— Ладно, — сказал я. — А теперь главное. Наши знают, что я жив?

Вместо ответа он показал мне Наташу еще раз, но уже иначе. Она стояла перед ним, положив ладонь на морду, и не отпускала, пока он держал для нее образ. Мой образ. Живого меня.

— Ты ей сказал, — выдохнул я.

Пришло подтверждение, спокойное и чуть самодовольное. Да, сказал и давно, и виделись с тех пор они уже больше десятка раз, и он каждый раз ей подтверждал, что со мной все в порядке.

— Вирр, ты золото. — Я обхватил его морду обеими руками и прижался лбом к переносице. — Спасибо. Ты даже не представляешь, что для нее сделал. И для меня.

Он понимал, судя по тому, как довольно загудело пламя на его хребте.

Я повернулся к Агате. Она сидела по ту сторону костра, смотрела в огонь, и отсветы ходили по ее неподвижному лицу.

— Агата, у меня к тебе вопрос, и я хочу, чтобы ты подумала, прежде чем отвечать. Скоро я уйду. Далеко, на юг, и дорога, скорее всего, выйдет опасной. Вирра я попрошу остаться при наших. А тебя хочу позвать с собой. Пойдешь?

Она оторвалась от огня и посмотрела на меня. Ответ пришел по нити напрямую, минуя Вирра, и раньше, чем я договорил последнее слово. Она соглашалась сразу и без колебаний, вроде шага через порог.

— Вот так сразу? Я же сказал, подумай.

Пришло то же согласие.

— Спасибо, — сказал ей тихо. — Мне это важно.

Оставалось последнее на сегодня, и я снова повернулся к Вирру.

— Слетай к Стене, к Улью. Найди Наташу и приведи ее сюда. Только ее одну, слышишь? Скажи ей… покажи ей меня. Этого хватит.

Вирр вскочил так, что от костра брызнули угли. По связи пришло короткое: я быстро. Он разбежался в три прыжка, ударил пламенем из-под лап и ушел в белое небо черной раскаленной стрелой. Я смотрел ему вслед, пока пятно его огня не растворилось в белесой дымке над сопками.

Потом подкинул веток в костер. Мы с Агатой остались вдвоем.

— Агата, — позвал через полчаса молчания, — можно я снова спрошу тебя о прошлом?

Она подняла на меня глаза. По связи пришло согласие — спокойное, с легкой настороженностью на самом дне.

Я подождал, пока прогорит подброшенная ветка.

— Дьявол, — сказал я, глядя ей в лицо, пытаясь вложить в слово образ того, что понимал под этим. — Тебе что-нибудь говорит это слово?

Она замерла. Глаза у нее остановились. Похоже, слово ей было знакомо, но она не могла понять, откуда. Тянулось это очень долго. Угли успели подернуться пеплом.

Но потом по нити пришел ответ, и от ощущения отчаяния у меня заныло в груди. Внутри у нее было пусто. Она обыскала всю себя, но ничего не нашла. На глазах у нее выступили слезы.

— Тихо, тихо. — Я поднял ладонь. — Это ничего.

Но ее уже понесло. Образы пошли быстрее и рванее, наслаиваясь друг на друга. Синий лед, толщей до неба, и она спала в нем одна невесть сколько лет. И глухая, тяжелая тоска от того, что не могла вспомнить, кем была. Она сжала пальцами предплечья, свела плечи.

Я поднялся, обошел костер и сел рядом, вплотную.

— Посмотри на меня, Агата. Посмотри.

Она повернула голову. В глазах стояла сухая, взрослая мука, и от такого взгляда на юном лице мне сделалось очень не по себе.

— Я понял тебя, — сказал медленно, подбирая слова. — Тебе тошно жить, помня себя со льда и ни днем раньше. Так?

Пришло короткое, горькое согласие. И следом, толчком, пришла почти просьба: узнать хоть что-нибудь. Я взял ее за плечи и развернул к себе.

— Твое прошлое где-то есть, Агата. Оно было, значит, от него наверняка остались следы. В книгах, в камне, в чьей-то памяти — где угодно. И я обещаю тебе, слышишь, обещаю, что мы с тобой докопаемся до правды. Узнаем, кем ты была.

Она долго смотрела мне в лицо не мигая, и тоска в глазах медленно, толчок за толчком, стихала. Потом она просто ткнулась мне в грудь лбом, тяжело вздохнула и обняла так крепко, что мне пришлось призвать на помощь Дух, чтобы ничего не сломалось.

— Ну вот и все. Вот и договорились.

Я тоже положил ей руки на спину и голову и мягко погладил по волосам.

Усмешку получилось сдержать с огромным трудом. Насколько, если задуматься, это было абсурдно? Она выглядела как юная хрупкая девушка, а вела себя во многом и вовсе как ребенок.

Но на самом деле я сейчас обнимал не человека, а Зверя. И более того: Зверя такого уровня, что от ее истинной силы, вполне возможно, в буквальном смысле могла содрогнуться планета.

Дьявол. Я вычитал это в одной из книг Сушкина. И не только это.

Первая большая стадия называлась Конденсация Духа. Начинающаяся со сбора Духа, через Вены до Сердца у Магов, через Кровь, Плоть, Кости до Тела у Практиков, и до Роста Духа у Зверей.

Вторая большая стадия — Возведение Основы. У Магов это девять Кругов. У Практиков — Ядро, Столп и семь Чар. У Зверей — Камни Духа.

Третья большая стадия называлась Зарождением Звезды. У Магов она начиналась с Эфирной Сферы, потом была Эфирная Туманность, Эфирный Вихрь и Эфирная Звезда. У Практиков после Зерна Падмы шел Росток Падмы, потом Бутон Падмы, и, наконец, Звезда Падмы. А у Зверей после Камня Демона шли Кристалл Демона и Звезда Демона.

Было ли это завершением? Нет.

Четвертая большая стадия называлась Созданием Мира. И Зверь, прорвавшийся на стадию Создания Мира, способный, в числе прочего, оборачиваться человеком, именовался Дьяволом.

Вот насколько высоко была когда-то Агата. Разница между прошлой ею и нынешним мной была больше, чем между мной и обычным человеком. И вот такое существо сейчас искало утешения в моих объятьях.

* * *

Вирра я почувствовал на другой день. Нить дрогнула, натянулась, и по ней пошло знакомое упругое биение полета вперемешку с чем-то еще — теплым и чужим одновременно. Он летел не один.

Я вскочил.

— Летят, — сказал Агате и сам услышал, какой у меня голос. — Идем. Идем навстречу.

Через несколько часов появилась черная искра над горизонтом. Мы с Агатой, которую я нес на руках, приземлились, а Вирр упал с неба напротив. И еще до того, как улеглась поднятая им снежная взвесь, со спины его соскользнула